Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

Было решено вынести вовне воскресные заседания в Пасси, сделав их доступными для широкой публики. Примерно раз в месяц предполагались собрания в каком-либо вместительном помещении. Пришедшие вносили небольшую плату, которая шла на оплату аренды зала. Понятно, что организация требовала структуры, органов управления. Молодыми и перспективными Мережковские посчитали Иванова и Ходасевича. Последний помимо «даровитости» обладал еще одним важным бонусом – службой в «Возрождении». Иногда Мережковские демонстрировали удивительную, незамутненную метафизическими выкладками открытость своих желаний и намерений. Вот письмо Гиппиус Берберовой – жене штатного критика «Возрождения» от 9 января 1927 года:

«Меня все больше привлекает мысль отдать “Дневник”, пропустив его сначала газетными фельетонами. Но не опоздала-ли я? Оказывается, в Возр. уже “поступил” Б. Зайцев и, как говорит Алданов, “на блестящих условиях”… Но я надеюсь, что мой доверенный и поверенный, В. Ф., защитит все мои интересы, как материальные, так и моральные».

Возникает вопрос: откуда такая уверенность, что В. Ф. Ходасевич займется защитой материальных и моральных интересов Зинаиды Николаевны? Ответ есть. И он прозвучал 5 февраля того же года. В тот день в зале русского торгово-промышленного союза состоялось первое заседание «Зеленой лампы». Его открыл Ходасевич. Он в качестве штатного пушкиниста произнес речь, посвященную «той» и «этой» «Зеленой лампе».

Тут необходимо некоторое отступление. Весной 1924 года Владислав Фелицианович решил взять Пушкина к себе в соавторы. В середине позапрошлого века в бумагах поэта были обнаружены незавершенные наброски, в которых присутствовали строки:

Ночь светла; в небесном поле

Ходит Веспер золотой.

Старый дож плывет в гондоле

С догарессой молодой.

Ходасевич решил «вжиться в образ», продолжить и закончить стихотворение. Благо, что в момент озарения он сам находился в Венеции. Александр Сергеевич, как известно, пределы империи не покидал, поэтому на стороне молодого соавтора помимо таланта оказалось еще и знание материала:

Догаресса молодая

На супруга не глядит,

Белой грудью не вздыхая,

Ничего не говорит.

Тяжко долгое молчанье,

Но, осмелясь наконец,

Про высокое преданье

Запевает им гребец.

И под Тассову октаву

Старец сызнова живет,

И супругу он по праву

Томно за руку берет.

Но супруга молодая

В море дальное глядит.

Не ропща и не вздыхая,

Ничего не говорит.

Охлаждаясь поневоле,

Дож поникнул головой.

Ночь тиха. В небесном поле

Ходит Веспер золотой.

С Лидо теплый ветер дует,

И замолкшему певцу

Повелитель указует

Возвращаться ко дворцу.

Продолжение вышло так себе, но автор им явно гордился и напечатал его одновременно в двух изданиях: «Последних новостях» и в сменовеховской «России», выходившей в Москве. Можно сказать, что состоялась международная публикация. В Советской России «белая грудь» не вызвала особого ажиотажа. Эмиграция же обратила внимание на новое слово в пушкинистике. Бальмонт окрестил соавтора «фармацевтическим стихотворцем, оклеветавшим Пушкина». Попробовал себя в поэтической критике и Куприн. Третьего мая 1924 года Александр Иванович в «Русской газете» обратился к Ходасевичу с открытым письмом. В нем он укорял «Владека», которого знал с детства, писарским переосмыслением Пушкина. В ответ «Владек» в тех же «Последних новостях» заявляет, что не знал Куприна в своем прекрасном детстве, и вдобавок намекает на известную приверженность писателя к алкоголю:

«Вернее всего, что вы перестали у нас бывать еще до моего рождения (кажется, вы уехали). Поэтому быть нам с вами на “ты” нет никаких трезвых оснований, Вы правильно поступили, в дальнейшей части письма перейдя на “вы”.

Впрочем, память у вас плохая не первый год. Вы, например, как-то неотчетливо вспоминаете, что я приезжал к вам в Гатчину “по какому-то издательскому делу”. Вы забыли – а мне весь этот приезд (в 1911 году) слишком грустно памятен…»

Куприна ответ Ходасевича «подзаряжает», и 28 мая «Русская газета» возвращается к «дискуссии»:

«В свое оправдание В. Ходасевич выписывает из Пушкина четыре отрывка, содержащих то же (замечательно это то же!) нагромождение отрицательных частиц. Но их нанизывал не тоже, а просто Пушкин, и они у него служат послушно, изящно и уверенно к усилению смысла, украшению стиха и к его гармонии. Так-то. А В. Ходасевич никогда не согласится с тем, что его собственный Пегас везет его не туда, куда хочет всадник, а куда вздумается коню. Посудите сами. Что вы заключаете из трех Ходасевичевых строчек? Только то, что молодая догаресса молчит. Зачем же рассказывать о том, чего она не делает? Ведь кроме того, что она не вздыхает, она еще, может быть, и не плачет, и не улыбается, и не подымает век, и не смотрит на небо и т. д. А кроме того, раз она молчит, то уж, наверное, ничего не говорит в это время. Какое бестолковое водолейство.

Да, и кстати. Почему догаресса не вздыхает? Плывет она рядом со старым, властным, вероятно, нелюбимым мужем по Большому Каналу или по Лидо. Золотая венецианская ночь. Месяц. Кругом: – красота… Нет, в таких случаях из ста тысяч молодых и прекрасных женщин девяносто девять тысяч непременно вздыхали бы, хотя, может быть, и старались удержать вздохи. Пушкин очень знал такие вещи.

Дальше: почему это догаресса не вздыхает именно грудью, а не просто не вздыхает? Или тут автору для чего-то понадобилось отличить это вздыхание грудью от вздыхания ноздрями, ртом, горлом, животом? Или просто ему хотелось показать белую грудь венецианской красавицы? Но ведь, во-первых, ночь, а затем “белая грудь”, да еще не вздыхающая, это уж как-то совсем нерусски выходит, как-то по-писарски, если не по-смердяковски (тот тоже был любитель на гитарке), – не лучше, чем и два других стишка.

И супругу он по праву

Томно за руку берет.

А супруга по-прежнему ничего не говорит. Молчит, может быть?»

Вместе с догарессой промолчал и Владислав Фелицианович, посчитав, что дискуссия себя исчерпала. «Белая грудь» и служба в «Возрождении» сделали Ходасевича неотразимым кандидатом на роль первого оратора «Зеленой лампы». Пушкинист не подвел и начал сразу, как и положено соавтору классика, с воспоминаний:

«Мысль о том, чтобы назвать наш кружок “Зеленою лампою”, принадлежит не мне. Но мне кажется уместным посвятить несколько слов нашей давней соименнице, той “Зеленой лампе”, которая существовала в Петербурге, в первой четверти минувшего века.

Недавно, проезжая в автобусе в квартале Тампля, увидел я на боковой стене дома старую потускнелую вывеску. На ней было написано: “Vin de la Comète de 1811”. Впрочем, по здешнему обычаю, слово “comète” отсутствовало и было заменено рисунком – изображением кометы. Тут-то и понял