Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

И снова многоточие, новый заход на круг, наконец, появляется формальный предмет разбора:

«Перелистайте недавно вышедшее “Собрание стихов”, где собран “весь Ходасевич” за 14 лет. Как холоден и ограничен, как скучен его внутренний мир. Какая нещедрая и непевучая “душа” у совершеннейших этих ямбов. О да, Ходасевич “умеет рисовать”. Но что за его умением? Усмешка иронии или зевок смертельной скуки:

Смотрю в окно – и презираю.

Смотрю в себя – презрен я сам.

На землю громы призываю,

Не доверяя небесам.

Дневным сиянием объятый,

Один беззвездный вижу мрак…

Так вьется на гряде червяк,

Рассечен тяжкою лопатой.

Конечно, Ходасевич все-таки поэт, а не просто мастер-стихотворец. Конечно, его стихи все-таки поэзия. Но и какая-нибудь тундра, где только болото и мох, “все-таки” природа…»

Тут ставлю многоточие уже я. Глумление Иванова достигает апогея, он недоумевает, разводит руками:

«Неожиданно для себя выступаю как бы “развенчивателем” Ходасевича. Тем более это неожиданно, что я издавна люблю его стихи (еще в России, где любивших Ходасевича можно было по пальцам пересчитать и в числе которых не было никого из нынешних его “прославителей”). Люблю и не переставал любить. Но люблю “трезво”, т. е. ценю, уважаю, безо всякой, конечно, “влюбленности”, потому что какая же влюбленность в “дело рук человеческих”, в мастерство. И нет, не развенчивать хочу, но, трезво любя, трезво уважая, даже преклоняясь, вижу в хоре “грубых” восхвалений – новую форму безразличия, непонимания…

Прежде: Борис Садовский, Макс Волошин, какой-нибудь там Эллис, словом, второй ряд модернизма и – Ходасевич».

Иванов старательно обставляет Ходасевича флажками, помечая границу, которую поэт и его ценители не вправе нарушать. По ту сторону находится одна из главных фигур русской поэзии двадцатого века – Блок. Иванов находит очень точные и «объяснительные» слова, когда он говорит о значении автора «Двенадцати»:

«Блок явление спорное. Сейчас еще трудно сказать, преувеличивает ли его значение поколение, на Блоке воспитанное, или (как иногда кажется), напротив, – преуменьшает. Но одно ясно: стихи Блока – “растрепанная” путаница, поэзия взлетов и падений, и падений в ней, конечно, в тысячу раз больше. Но путаница эта вдруг “как-то”, “почему-то” озаряется “непостижимым уму”, “райским” светом, за который прощаешь все срывы, после которого пресным кажется “постижимое” совершенство. Этому никакой ученик не может научиться и никакой мастер не может научить».

Думаю, что многие увидят в последних словах явственный антигумилевский посыл. Поэзия – не мастерство, не кузнечные приемы, выковывающие из наших смутных желаний чеканные точные, правильные строчки. Чтобы преодолевать хаос необходимо впустить его в себя. Вершинная русская поэзия – результат «взлетов и падения». Иванов это прекрасно понимал. Другое дело, что он еще не находил слов для «фиксации» своего открытия. Слова придут, но позже:

Александр Сергеич, я о вас скучаю.

С вами посидеть бы, с вами б выпить чаю.

Вы бы говорили, я б, развесив уши,

Слушал бы да слушал.

Вы мне всё роднее, вы мне всё дороже.

Александр Сергеич, вам пришлось ведь тоже

Захлебнуться горем, злиться, презирать,

Вам пришлось ведь тоже трудно умирать.

Статья вызвала эффект, на который автор и рассчитывал. Многие считают – из-за нее Ходасевич прекратил писать стихи, убив в себе поэта. Итак, всему виной отравленная пуля, выпущенная клеветником. Среди почитателей Владислава Фелициановича названная причина «обета молчания» Ходасевича является основной. Юрий Терапиано после Второй мировой войны вступил в переписку с Владимиром Марковым. На правах старшего товарища Терапиано просвещает молодого собрата по перу. В его письмах – история первой «литературной» волны в суждениях, изречениях, свидетельствах современников. О черном следе статьи Иванова он говорит в письме от 24 мая 1955 года:

«И Ходасевич тоже замолчал, хотя в его “уходе из поэзии” сыграла роль и его неуверенность в себе, как в поэте, и нервная обида на Г. Иванова, “убившего” его – действительно очень злой статьей “В защиту Ходасевича” в “Последних новостях”. Х[одасевич] так был расстроен, что хотел кончать жизнь самоубийством… Кажется, все, что происходит с человеком во время таких “переломов”, представляет из себя смесь “низкого” с “высоким”, порой в самой невероятной пропорции, поэтому так и жаль людей. Ходасевич “не верил в себя” в поэзии потому, что был умен».

С Марковым переписывался и Георгий Иванов. Ему поэт также рассказал об истории и последствии своей юбилейной статьи. Из письма от 24 марта 1955 года:

«Вот вроде Вашего вопроса о Ходасевиче. Да считаю Ходасевича очень замечательным поэтом. Ему повредил, под конец жизни успех – он стал распространяться в длину и заноситься в реторику изнутри. Вершина – в этом смысле – была знаменитая баллада – “идет безрукий в синема”. Обманчивый блеск, пустое “мастерство”, казалось, на первый взгляд, – никто ничего так хорошо не писал – летит ввысь – а на самом деле не ввысь, а под горку. Он был до (включая, конечно) “Путем Зерна” (?) Удивительнейшим Явлением, по-моему недалеко от Боратынского и потом вдруг свихнулся в “Европейскую ночь”. Уже и само название разит ходулями и самолюбованьем. Я очень грешен перед Ходасевичем – мы с ним литературно “враждовали”. Вы вот никак не могли знать мою статью “В защиту Ходасевича” в “Последних новостях” – ужасающую статью, когда он был в зените славы, а я его резанул по горлышку. Для меня это была “игра” – только этим, увы, всю жизнь и занимался – а для него удар после которого он, собственно, уже и не поднялся. Теперь очень об этом жалею. Незадолго до его смерти мы помирились, но я так ничего и не исправил. И вряд ли когда-нибудь исправлю. Жалею».

Хочу обратить внимание на дату написания письма. В феврале 1955 года Иванов и Одоевцева переезжают в «Beaus Јjour» – интернациональный дом для престарелых политических эмигрантов, не имеющих французского гражданства. Он находился в небольшом городе Йере – южной части Французской Ривьеры. Иванов бодрился: «солнце, море и бесплатная крыша над головой». Парижская слякоть, суета переезда, многоголосье столичных улиц внезапно сменились покоем, солнцем и тотальным одиночеством. Он не знал, что яркое солнце Лазурного Берега его и убьет. Иванов погружается в воспоминания, пытается понять, что сделано не так. Покаянные слова о Ходасевиче как об «Удивительнейшем Явлении» – свидетельство очередного экзистенциального кризиса. Ну и фраза о «резанул по горлышку» хорошо