Педагогическая поэма - Антон Семенович Макаренко

Этот контакт для Веры Березовской кончился скорбно. Вера – одна из тех моих воспитанниц, себестоимость которых в моём производстве очень велика, сметным начертаниям она никогда даже не снилась.

В первое время после «болезни почек» Вера притихла и заработалась. Но чуть-чуть порозовели у неё щёки, чуть-чуть на какой-нибудь миллиметр прибавилось подкожного жирка, Вера заиграла всеми красками, плечами, глазами, походкой, голосом. Я часто ловил её в темноватых углах рядом с какой-нибудь неясной фигурой. Я видел, каким убегающим и неверным сделался серебряный блеск её глаз, каким отвратительно-неискренним тоном она оправдывалась:

– Ну что вы, Антон Семёнович! Уже и поговорить нельзя.

В деле перевоспитания нет ничего труднее девочек, побывавших в руках. Как бы долго ни болтался на улице мальчик, в каких бы сложных и незаконных приключениях он ни участвовал, как бы ни топорщился он против нашего педагогического вмешательства, но если у него есть – пусть самый небольшой – интеллект, в хорошем коллективе из него всегда выйдет человек. Это потому, что мальчик этот, в сущности, только отстал, его расстояние от нормы можно всегда измерить и заполнить. Девочка, рано, почти в детстве начавшая жить половой жизнью, не только отстала – и физически, и духовно, – она несёт на себе глубокую травму, очень сложную и болезненную. Со всех сторон на неё направлены «понимающие» глаза, то трусливо-похабные, то нахальные, то сочувствующие, то слезливые. Всем этим взглядам одна цена, всем одно название: преступление. Они не позволяют девочке забыть о своём горе, они поддерживают вечное самовнушение в собственной неполноценности. И в одно время с усекновением личности у этих девочек уживается примитивная глупая гордость. Другие девушки – зелень против неё, девчонки, в то время когда она уже женщина, уже испытавшая то, что для других тайна, уже имеющая над мужчинами особую власть, знакомую ей и доступную. В этих сложнейших переплётах боли и чванства, бедности и богатства, ночных слёз и дневных заигрываний нужен дьявольский характер, чтобы наметить линию и идти по ней, создать новый опыт, новые привычки, новые формы осторожности и такта.

Такой трудной для меня оказалась Вера Березовская. Она много огорчала меня после нашего переезда, и я подозревал, что в это время она прибавила много петель и узлов на нитке своей жизни. Говорить с Верой нужно было с особой деликатностью. Она легко обижалась, капризничала, старалась скорее от меня убежать куда-нибудь на сено, чтобы там наплакаться вдоволь. Это не мешало ей попадаться всё в новых и новых парах, разрушать которые только потому было нетрудно, что мужские их компоненты больше всего на свете боялись стать на середине в совете командиров и отвечать на приглашение Лаптя:

– Стать смирно и давай объяснения, как и что!

Вера, наконец, сообразила, что колонисты – неподходящий народ для романов, и перенесла свои любовные приключения на менее уязвимую почву. Возле неё завертелся молоденький телеграфист из Рыжова, существо прыщеватое и угрюмое, глубоко убеждённое, что высшее выражение цивилизации на земном шаре – его жёлтые канты. Вера начала ходить на свидания с ним в рощу. Хлопцы встречали их там, протестовали, но нам уже надоело гоняться за Верой. Единственное, что можно было сделать, сделал Лапоть. Он захватил в уединённом месте телеграфиста Сильвестрова и сказал ему:

– Ты Верку с толку сбиваешь. Смотри: женим!

Телеграфист отвернул в сторону прыщавую подушку лица:

– Чего там «женим»!

– Смотри, Сильвестров, не женишься, вязы свернём на сторону, ты ведь нас знаешь… Ты от нас и в своей аппаратной не спрячешься, и в другом городе найдём.

Вера махнула рукой на все этикеты и улетала на свидание в первую свободную минуту. При встрече со мной она краснела, поправляла что-то в причёске и убегала в сторону.

Наконец пришёл час и для Веры. Поздно вечером она пришла в мой кабинет, развязно повалилась на стул, положила нога на ногу, залилась краской и опустила веки, но сказала громко, высоко держа голову, сказала неприязненно:

– У меня есть к вам дело.

– Пожалуйста, – ответил я ей так же официально.

– Мне необходимо сделать аборт.

– Да?

– Да. И прошу вас: напишите записку в больницу.

Я молчал, глядя на неё. Она опустила голову.

– Ну… и всё.

Я ещё чуточку помолчал. Вера пробовала посматривать на меня из-за опущенных век, и по этим взглядам я понял, что она сейчас бесстыдна: и взгляды эти, и краска на щеках, и манера говорить.

– Будешь рожать, – сказал я ей сухо.

Вера посмотрела на меня кокетливо-косо и завертела головой:

– Нет, не буду.

Я не ответил ей ничего, запер ящики стола, надел фуражку. Она встала, смотрела на меня по-прежнему боком, неудобно.

– Идём! Спать пора, – сказал я.

– Так мне нужно… записку. Я не могу ожидать! Вы же должны понимать!

Мы вышли в тёмную комнату совета командиров и остановились.

– Я тебе сказал серьёзно и своего решения не изменю. Никаких абортов! У тебя будет ребёнок!

– Ах! – крикнула Вера, убежала, хлопнула дверью.

Дня через три она встретила меня за воротами, когда поздно вечером я возвращался из села, и пошла рядом, начиная мирным, искусственно-кошачьим ходом:

– Антон Семёнович, вы всё шутите, а мне вовсе не до шуток.

– Что тебе нужно?

– У, не понимают будто!.. Записка нужна, чего вы представляетесь?

Я взял её под руку и повёл на полевую дорогу:

– Давай поговорим.

– О чем там говорить!.. Вот ещё, господи! Дайте записку, и всё!

– Слушай, Вера, – сказал я, – я не представляюсь и не шучу. Жизнь – дело серьёзное, играть в жизни не нужно и опасно. В твоей жизни случилось серьёзное дело: ты полюбила человека… Вот выходи замуж.

– На чертей он мне сдался, ваш человек? Замуж я буду выходить, такое придумали!.. И ещё скажете: детей нянчить! Дайте мне записку!.. И никого я не полюбила!

– Никого не полюбила? Значит, ты развратничала?

– Ну, и пускай развратничала! Вы, конечно, всё можете говорить!

– Я вот и говорю: я тебе развратничать не позволю! Ты сошлась с мужчиной, ты будешь матерью!

– Дайте записку, я вам говорю! – крикнула Вера уже со слезами. – И чего вы издеваетесь надо мною?

– Записки я не дам. А если ты будешь просить об этом, я поставлю вопрос в совете командиров.

– Ой, господи! – вскрикнула она и, опустившись на межу, принялась плакать, жалобно вздрагивая плечами и захлёбываясь.

Я стоял над ней и молчал. С баштана к нам подошёл Галатенко, долго рассматривал Веру на меже и произнёс не спеша:

– Я думал, что это тут скиглит?[84] А это Верка плачет… А то всё смеялась… А