Простые тексты: «Агу», «Холосё», «Подмосковные вечера» и другие - Александр Константинович Жолковский

в левом верхнем «углу» текста доминирует долгое [О], в правом верхнем и левом нижнем преобладают долгие [Э/И], в правом нижнем возвращается долгое [О]:

O – O – A – И – А – А – И

Э – Э – И – Э – Э – O[59]

В результате стихотворение венчается длинным (соответствующим нескончаемости пытки) страдательным во всех отношениях глаголом, с корнем и приставкой, выражающими растягивание, чему аккомпанируют: жесткий, с повторами, консонантный кластер [К-С-К-Р-К-Р] и перекрестный паттерн долгих гласных, иконизируя стадии пытки на кресте. А исключительность страданий символически передается появлением краткого, но уникального – и наиболее закрытого, «угрюмого» – гласного [У][60] и тоже единственного в тексте стечения четырех согласных [КСКР]).

В заключение – шесть переводов на русский, принадлежащих бесспорным мастерам, но по изложенным причинам неизбежно уступающих оригиналу в тех или иных отношениях.

А. А. Фет

Хоть ненавижу, люблю. Зачем же? – пожалуй, ты спросишь.

И не пойму, но в себе чувствуя это, крушусь.

Ф. А. Петровский

И ненавижу ее и люблю. «Почему же?» – ты спросишь.

Сам я не знаю, но так чувствую я, и томлюсь.

Я. Э. Голосовкер

И ненавижу ее и люблю. Это чувство двойное.

Боги, зачем я люблю? и ненавижу зачем?

С. В. Шервинский

Ненависть – и любовь. Как можно их чувствовать вместе?

Как – не знаю, а сам крестную муку терплю.

Рахель Торпусман

Я ненавижу тебя. Я люблю тебя. Как так? Не знаю.

Знаю, что это так, – и худо мне, как на кресте.

Максим Амелин

Ненавидя люблю. – Как мешаю я чувства? – ты спросишь.

Знать бы, – смешались во мне сами, размучив меня.

6. И Ленский пешкою ладью…

О концовках онегинской строфы[61]

1. Сколько себя помню, я всегда восхищался этим двустишием – изящным, убедительным и загадочным:

И Ленский пешкою ладью

Берет в рассеяньи свою.

Но разгадкой его совершенств не заморачивался, полагая, что все давно проделано профессиональными пушкинистами, к коим не принадлежу.

Впрочем, взявшись в последние годы задавать аспирантам задачки по поэтике, я пару раз порывался подсунуть им и эту, но спохватывался, что решения-то нет и у меня самого, и тогда пробовал над ним задуматься. Но без напряга: в комментарии не заглядывал, да и самый стишок всерьез не препарировал; просто перед сном вертел в голове, смутно надеясь, что загадка разрешится сама собой. Пока однажды, и правда, не проснулся с каким-никаким решением.

Тогда, чтобы сверить его с ответом, я обратился к авторитетным источникам и обнаружил, что двух отечественных комментаторов, Н. Л. Бродского и Ю. М. Лотмана, мое любимое двустишие не заинтересовало, а заокеанскому Набокову послужило, прежде всего, поводом напомнить о своем шахматном превосходстве над классиком[62]. Как ни странно, великолепная кода этой онегинской строфы (очень популярная у пишущих о шахматах и, шире, о спорте – достаточно погуглить ее в Сети) практически не привлекла внимания пушкинистов и стиховедов.

Этот заговор молчания, скорее всего, объясняется видимой простотой ответа, как бы не нуждающегося в констатации. Но настоящие ответы обычно именно таковы, художественные приемы тем бесспорнее, чем они проще, – фокус в том, сколь искусно они совмещены друг с другом и скрыты от читателя. А нередко и от литературоведа, задача которого – разложить органичное, вроде бы само собой разумеющееся, сцепление эффектов на элементарные составляющие, начав с того, что осознать само наличие фокуса. Но коде строфы 4, XXVI не повезло – в нее, образно выражаясь, не ступала нога Якобсона.

2. Мое незамысловатое ночное откровение гласило, что дело в инверсии, то есть нарушении нормального порядка слов, вернее в том, чем оно созвучно содержанию текста.

Ну, как только вопрос поставлен, ответ обычно напрашивается. Созвучно – чем? Да прежде всего тем, что нарушение порядка слов повествователем вторит нарушению правил шахматной игры Ленским: собственную фигуру бить нельзя.

Но это только в самом общем смысле, а в гораздо более конкретном – тем, что ключевое слово свою поставлено не вообще куда-то не туда, а отнесено максимально далеко, в самый конец предложения (и значит, двустишия и строфы), так что эта ретардация наглядно разыгрывает задержку в осознании рассеянным Ленским неправильности делаемого им хода.

Более того, последовательность ладью… берет… свою инвертирована не только количественно – длиной расстояния между ладью и свою. Инвертирована она и качественно: тесно связанная пара «определение – определяемое» (ладью свою, кстати, уже результат перестановки исходного свою ладью) разделена сказуемым (берет), чем нарушается правильный («проективный») порядок представления в линейном тексте иерархии синтаксических зависимостей.

Это гипербатон – риторическая фигура, восходящая к латинской и далее греческой поэзии, а широкой российской аудитории знакомая по мему из «Берегись автомобиля»: «А не замахнуться ли нам на Вильяма нашего Шекспира?» Пушкин охотно обращался к этой фигуре, особенно в стихах с античным колоритом, но не только, ср.:

Дева печально сидит, праздный держа черепок (вместо *держа праздный черепок);

Я памятник себе воздвиг нерукотворный <…> Вознесся выше он главою непокорной Александрийского столпа (вместо *Я воздвиг… нерукотворный памятник… [Своей] главой… он вознесся выше… столпа)[63];

Все чувства брошу я земные <…> Минутных жизни впечатлений Не сохранит душа моя (вместо *Я брошу… земные чувства… Моя душа не сохранит минутных впечатлений жизни).

Заметим, что в нашем двустишии эта вызывающая инверсия воспринимается как вполне естественная, будучи убедительно мотивирована той сюжетной ретардацией, которую она иконически воплощает[64].

Впрочем, осознание незадачливым Ленским своей ошибки остается, как и многое другое в этой шахматной партии, впрямую не прописанным, и проецировать эффект словесной ретардации именно на него не обязательно: возможно, он так и остается в неведении относительно бессмысленности своего хода. Но в любом случае сначала жертвой этой ретардации, а затем бенефициаром завершающего ее узнавания оказывается читатель, лишь с предъявлением последнего слова догадывающийся о развязке мини-сюжета, развернутого перед ним всеведущим рассказчиком.

3. Вдохновляясь знаменитой формулой Кольриджа «Поэзия – это лучшие слова в лучшем порядке», присмотримся к порядку слов в двустишии еще более внимательно.

Начнем с такой мелочи, как то, что слово ладью идет сразу после пешкою. Это идеально соответствует способности пешки бить только фигуру, стоящую непосредственно перед