Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага! - Марина Анатольевна Андреева

Рынок грохотал. Тележка с горшками проехала в сантиметре, глина запахла сырой землей. Кто-то толкнул в спину, локтем, извинился хрипло, не оборачиваясь. Я вжалась в стену, сумка придавила ребра. Запах рыбы вперемешку с апельсином ударил в нос. Калеб вынырнул из толпы, отряхнул бархатный рукав, на котором остался след от чего-то мокрого. Его глаза нашли меня, загорелись. Он не просто подошел — втиснулся в щель между мной и стеной, поставил себя как щит. Тепло от его тела, запах духов и пота.

— Нашлась! — его голос перекрыл гам. Ладонь легла на мой локоть, пальцы сжали — не больно, но крепко. — Горм сияет! Твой сарай теперь золотая жила!

Он вытащил из-за пояса сверток, развернул его одним движением. Пергамент хрустнул. Чернила блеснули на солнце. Он сунул лист мне в свободную руку.

— Салон. Твое имя. Мое дело. Шестьдесят на сорок. Права на стиль — мои. Читай.

Бумага холодная, гладкая. Пальцы скользят по тексту. Слова «права», «эксклюзив», «расторжение». В горле пересохло.

— Это ловушка, — выдохнула я.

— Бизнес! — он улыбнулся, но зубы сомкнулись плотно. — Бриллиант без оправы — просто камень. Я — оправа. Защита. Связи.

Он ткнул пальцем в строку.

— Подумай. А пока — клиент. Жена бюргера. Будуар. Материалы — лучшие. Деньги — сразу.

Он взял меня под локоть, повел сквозь толпу. Я шла, как пьяная, сжимая в одной руке сумку, в другой — пергамент. Края бумаги резали кожу. Он вел уверенно, расчищая путь плечом, кивая знакомым. С каждой минутой пергамент в руке становился тяжелее. Он пах не чернилами. Пах долгами.

Перед глазами мелькнуло золото перстня Калеба. Раздался стук — тупой, короткий. Звук отдался в животе легкой дрожью. Я вжала голову в плечи. Ремень сумки дернулся, впился в шею. Дверь отъехала внутрь на несколько дюймов и остановилась. В щели пахло ладаном и пылью. Потом она распахнулась полностью.

Рука Калеба не отпускала локоть. Он провел меня сквозь прихожую, мимо шкуры со стеклянными глазами. Пальцы его впивались в кожу. Воздух был густым от ладана и пыли. В горле запершило. Перед нами распахнулась другая дверь.

Будуар ударил по глазам розовым светом. Солнце пробивалось сквозь тюль, окрашивая всё в ядовито-сладкий цвет. Стены, ковер, горы подушек на диване — всё было розовым. Золотая вышивка на бархате слепила. Господи. Это не комната. Это визуальный вопль.

Флора стояла у камина. Шелк ее платья зашипел, когда она повернулась. Запахло фиалковым мылом и чем-то кислым — потом, нервы. Ее глаза, широкие и влажные, просканировали меня с ног до головы. Остановились на моей сумке.

— Вы та самая? — голосок тонкий, с металлической дрожью. — Которая у Горма уголки вылизывала?

Она не ждала ответа. Резким движением схватила со столика лист бумаги, сунула мне под нос. Бумага пахла пылью и старыми чернилами.

— Хочу вот это! — ее ноготь, острый и розовый, проткнул гравюру. — Только розовое! И золота побольше!

На бумаге — покои герцогини. Сдержанные тона, мрамор, гобелены. Никаких розовых всполохов.

Я подняла глаза от гравюры к окну. Стекло было мутным, но за ним угадывался сад. Зелень, солнечные пятна на траве. Я сделала шаг к окну, высвобождая локоть из хватки Калеба.

— У вас прекрасный свет, — сказала я. Собственный голос прозвучал ровнее, чем я чувствовала. — И вид на сад.

Флора надула губы, не понимая.

— Если взять за основу не розовый, а... кремовый. Цвет сливок. А розовый оставить для акцентов — в подушках, например. Чтобы было светло... воздушно. Как в саду.

Она молчала, жевала губу. Ее взгляд метнулся к Калебу. Тот стоял, скрестив руки, лицо — каменная маска поддержки.

— Ну... — протянула она. — Чтобы благородно выглядело.

Это не было согласием. Это была уловка. Но просвет появился.

Тряпка в руке была ледяной и тяжелой. Я выжимала ее над оцинкованным ведром. Вода текла не каплями, а мутной, непрерывной струйкой. Звук — шшшшш — накладывался на гул в ушах.

Розовый будуар Флоры стоял перед глазами, не исчезая. Кричащие обои. Жадные, испуганные глаза. Гармония. Какая гармония, если все, чего они хотят, — это подтвердить свой статус, а не жить?

Пальцы сами сжали тряпку, выкрутили до хруста в суставах. Ледяная вода обожгла кожу.

Взгляд уперся в стопку пергаментов на соседнем столе. Эрвин оставил их утром, аккуратно придавив плоской свинцовой плиткой. «Для ознакомления». Его сухой голос висел в затхлом воздухе.

Я вытерла ладони о холщовый фартук. Подошла к столу. Пахло камнем, сыростью и старым клеем.

Пальцы скользнули по верхнему листу. Пергамент был шершавым, жилистым, чуть теплее окружающего воздуха. Развернула его.

Чернила выцвели до цвета ржавчины и высохшей крови. «Принцип золотого сечения. Основы гармонизации пространств». Схемы, углы, пересекающиеся линии. Сухая математика идеальных пропорций. Отлично. Теперь я научусь рассчитывать идеальный, бездушный беспорядок. Именно это ей и нужно.

За спиной раздался шорох. Пыльник пролез между полками, его огромные уши-локаторы дрожали, улавливая каждый звук. Он уставился на пергамент, потом на меня, и чихнул. Пыль с листа взметнулась микроскопической бурой бурей. Вот и твой вердикт, брат. «Незачет». Два балла из десяти.

Я положила лист обратно, прижала свинцовой плиткой. Чужие знания лежали мертвым, холодным грузом.

Потянулась к чистому обрезку пергамента — край был неровным, будто его оторвали зубами. Под ним лежал карандаш. Вернее, обломок грифеля, туго обмотанный полоской грубой кожи и перевязанный суровой ниткой. Настоящий инструмент мастера. Прямо как в дорогих салонах.

Взяла его. Кожа была гладкой от частого касания, но нитка впивалась в подушечку большого пальца.

Кончик грифеля коснулся поверхности. Сухой, визгливый скрежет заставил содрогнуться зубы. Я повела линию — она поползла криво, дрогнула, превратилась в неуверенную волну. Шедевр. Абсолютная безвкусица, но теперь моя.

Надавила сильнее. Грифель под пальцем ломался с тихим, но отчетливым щелчком. Обломок отскочил, покатился по столу и упал на пол.

Идеально. Просто идеально.

Взгляд пошел за обломком. Он закатился под массивную дубовую полку. Вздохнула. Опустилась на колени. Камень пола был ледяным, холод мгновенно просочился сквозь джинсы, заставил кости ныть. Потянулась рукой под полку. Пахло мокрым камнем, плесенью и пылью, которую здесь не трогали десятилетиями. Кончики пальцев нащупали обломок — он был липким от чего-то. Вытащила. На грифеле серая, слипшаяся в комки пыль. Вот и естественный фиксатив. Бесплатно.

Стерла грязь о край фартука. Поднялась, ударившись макушкой о край стола. В глазах потемнело, боль острой волной прошла