Семь моих смертей - Ефимия Летова

Я росла среди людей, про которых принято было говорить, что они «как звери», и это были по-настоящему безжалостные и жестокие люди. Однако – вот странность – что у ворюг Борова, что у громил Пегого никогда не мучали животных без нужды, а живодёров отделывали порой похлеще иных паскудных бажбанов. Я видела несколько раз, как режут людей, но никогда при мне не убивали животных. И самым абсурдным образом это тревожило не меньше предстоящего знакомства с регентом и возможного разоблачения.

Мне казалось, что сотня с лишним человек – не считая загонщиков и прочей обслуги – внушительная толпа, но Брук, услышав это, рассмеялся, и только теперь я понимала причину его весёлости. Лес оказался огромен, в нём вполне можно было затеряться и двум сотням, и трём, и блуждать неделями, не встречаясь. Зверья выпускали около трёх сотен голов, сотню кабанов и две сотни косулей, и это не считая вольных диких животных, тех, кто мог попасться по чистой случайности. На мой вопрос о волках Брук отмахнулся, но как-то неубедительно.

Поскольку ажиотаж и азарт гона охватывали даже самых равнодушных гостей, охотники не толпились – во-первых, существовала немалая опасность в пылу застрелить кого-нибудь двуногого, во-вторых, у едущих впереди было бы столь обидное преимущество. Однако толпа разбредалась по лесу не хаотично, а в строго указанных загонщиками направлениях. Немногочисленных дам сопровождали слуги: от одного для самых отчаянных до трёх для самых высокопоставленных сьер. Помимо общей охраны была у слуг ещё одна важная миссия: считалось, будто сьерам не положено марать руки кровью, даже на охоте. Поэтому в загнанного хозяйкой зверя стрелял слуга, и метил мёртвую тушу тоже слуга.

Загонщиков было десятка два, все одетые одинаково: накидки, высокие сапоги, шапочки с перьями, молодые, сосредоточенные, молчаливые. С пылающими щеками и колотящимся сердцем я ждала, что кто-то вот-вот заподозрит неладное, но нет – в лицо мне никто не смотрел. Зверьё для загона выращивали в огороженной заповедной зоне неподалёку, метили синей краской, чтобы отличать от приблудившихся диких и вести строгий учёт. Согнанные в два загона кабаны – косули были где-то в отдалении – фыркали, толкались и тревожно похрюкивали, но в целом, вели себя куда спокойнее, чем я ожидала. Возможно, всё-таки был призван какой-то особый маг, успокоивший ненадолго животных. А ещё отобранные для охоты самцы были больше и мощнее, агрессивнее, чем знакомые мне мирные домашние хрюшки. Но вот металлическая дверца была распахнута, и я, как и остальные, схватила небольшой латунный рожок, оставивший во рту неприятно-кислый привкус ещё до того, как губы коснулись холодного края.

Звук, сначала приглушённый и мягкий, утробный, а потом неожиданным образом усиливающийся и взмывающий вверх, оглушил – и не только меня. Несколько мгновений кабаны ещё толкались, не видя выхода к обманчивой свободе, и тогда загонщики пальнули в воздух. Первый кабан даже не выбежал – вывалился наружу и неожиданно резво для такой крупной тяжёлой туши рванул вперёд, остальные, помедлив, бросились за ним. В воздухе ещё витал их резкий мускусный запах.

Вдалеке в ответ тревожно и радостно зазвучали рожки охотников.

Часть 2.

Мы поскакали вперёд, сперва все вместе, но спустя несколько минут разделились на группы по три-пять человек. Тука я опознала почти сразу – он выделялся среди прочих полнотой и пышными кудрями, выбивавшимися из-под шапки. Теперь оставалось следовать за ним. В седле я держалась на удивление неплохо для того, кто занимался верховой ездой совсем недолго, и всё равно мне в лесу мне стало страшно, куда страшнее, чем на открытом пространстве: ветки так и норовили оцарапать щёку или сбить шапку. То тут, то там раздавались голоса, выкрики, возгласы, возбужденные, звонкие, словно отлетавшие от стволов, путавшиеся в бурой сухой листве. Я не различала отдельных слов. На дорожку передо мной выскочил заяц и метнулся в кусты, слева вспорхнула крупная птица – всё это заставляло сжиматься мышцы, напрягаться до предела, а Тук нёсся всё быстрее, и я подумала, что вот-вот вылечу из седла, и на этом моя история закончится, не начавшись.

Голоса и звуки выстрелов неожиданно стихли, лес потемнел, словно сурово сдвинув косматые лапы могучих сосен над нашими головами. Мы вылетели на очередную поляну, и я испуганно охнула, забыв о ломящей боли в бёдрах и пояснице: на поляне лежал, раскинув звездой руки и ноги, человек в костюме загонщика, мёртвый или без сознания, над ним склонились двое других молодых мужчин – все в одинаковых тёмных одеждах слуг. Сьеру Марану я увидела не сразу, она стояла в двух шагах от нас, держась за поводья своей кобылы, и от её стройной фигурки, облачённой в традиционный для женщин, занимающихся верховой ездой, утеплённый брючный костюм, такой же, как и у меня под одеждой ловчего, веяло невозмутимой несокрушимой уверенностью.

Даже если регент не отличит нас на вид, если даже в постели не почувствует разницы, даже если целители, фрейлины, слуги ничего не заподозрят, поскольку мы похожи, как две сосновые иголки, не думаю, что я когда-нибудь смогу источать такую ауру душевного холода. Я другая, хотя мы почти сёстры.

- Что здесь произошло? – прогудел Тук. – Сьера, с вами всё в порядке? Лей, не путайся под ногами!

Он поспешно слез со своего коня, грузно опустился на корточки перед пострадавшим бедолагой, поискал пульс на шее, запястье, оттянул зачем-то веки на глазах. Покачал головой и встал на одно колено.

- Лошадь понесла, сье, – дрожащим голосом ответил один из слуг, постарше. – Выстрела напугалась, молодая лошадка-то, глупая, а тут…

- Не двигайтесь! – вдруг выдохнул Тук и покосился на меня так, что сапоги приросли к земле. Я обернулась – и увидела матёрого кабана, показавшегося грозной бурой тучей, медленно выходящего из зарослей. И ещё одного.

Желтоватые клыки казались куда более грозным оружием, чем болтающиеся на поясе кинжалы.

На торчащих треугольных ушах не было синей метки.

Дикие.

Мальчишки-слуги схватились за ружья и торопливо заслонили собой Марану, Тук ухватил меня за рукав, дёрнул себе за спину. Первый кабан захрипел, попятился. Второй обнюхивал низкорослый орешник и равнодушно шебуршал последней россыпью буро-золотистой листвы. Я перевела дыхание, потёрла зудящую щёку и недоумённо покосилась на бордовый след на перчатке: всё-таки оцарапалась, а ведь сьера Марана…

Выстрел, больше похожий на раскат грома, грянул неожиданно близко, и кабан, коротко и пронзительно взвизгнув, рванулся