Я проснулся, и он уже был - Олеся Литвинова

и редкость, была просто-напросто размазней и соглашалась на любые роли и безумства, приходившие Серёже в голову. Он сажал Микки пить чай в неподобающем обществе, мочил его в ванне, превращал в ничтожного злодея, которого колотили мускулистые пластмассовые герои, отчитывал его и грозил ему пальцем, в порыве игры называя самыми плохими словами. Микки не сопротивлялся. Серёжа дошёл до того, что стал переезжать его поездами, машинами, калечить самолётными крыльями. Он бросал его в стену и смотрел, как плюшевая голова, отлетев, шлёпалась на пол. Скоро он захотел его связать.

Был день. Солнце с наслаждением приставало ко всему, что только видело. Бабушка оставила его одного и ушла в магазин. Серёжа рос – она всё реже называла его бессовестным. Он сидел на полу в зале. От лучей пол был горячий. Напротив мальчика сидел Микки. Долгое время Серёжа просто смотрел на него и ничего не делал. Внутри его наполняло что-то жестокое. Микки некуда было от него деться. Как в мультфильмах, когда злой учёный говорил герою: «Никто тебя не спасёт!». Микки некому было спасти.

Серёжа дождался, когда на улице совсем стемнеет, переоделся в найденную тёмно-зелёную толстовку и лёгкой походкой спустился во двор. Ночной воздух окутал его, и он зашагал, ничего не боясь. Завидев германистку у мусорных баков, он обрадовался:

– Добрый вечер!

Она обернулась, сказала: «О-о!» и подошла к нему.

– Ещё раз здравствуй, маль-чик. – Она оглядела его. – Ты как-то очень бодро выглядишь.

– Я немного вздремнул, приоделся. Иду гулять. Как мой стол? Не надоел он вам?

– Что ты! – Германистка подвела его под разбитое окно. – Я каждый день жду не дождусь, когда солнце сядет, чтобы побеседовать с ним по-настоящему.

– Что же он вам говорит?

– Что всё хорошо и жизнь не кончена. Не хочется давить тебе на жалость, но мне такие вещи важны.

– Как это чудесно.

Серёжа посмотрел на стол, и у него сильно забилось сердце. Он показал ему свои руки и проговорил одними губами: «Помнишь ты, что я тебя нёс?». Германистка нашла этот жест странным, но ничего не сказала и продолжала водить по Серёже влажными глазами. А он с радостью чувствовал, что к нему вот-вот подбежит то самое ощущение близости с двором и миром, где пахнет снегом. Он ушёл от окна на площадку, чтобы поймать его там, где поймал в первый раз. Наступил в лужу, впился глазами в подёрнутое электричеством небо и замер около памятной скамейки – он ждал, и ему казалось, что он сейчас покатится комом по белой горе.

– Это же были вы?

Серёжа повернул голову на скрипучий голос человечка: тот стоял у кирпичного угла, в тени, почти невидимый.

– А?

– На видео были вы?

– Да. – Серёжа положил руки на свою кофту. – Посмотрите, что на мне.

Человечек вышел из тени и прищурился. Серёжа накинул на голову капюшон:

– Так понятнее?

– Ах гадёныш. Мерзопакостный. Вы преступник, да ещё и наврали.

– Не наврал! Хотите верьте или нет, но для меня это тоже сюрприз. Я не помню, как всё было с этим столом. – Он помедлил и добавил: – Честное слово. Может, что-то и помню, но так м…

– А почему вы ушли? Что вы несёте? – закричал человечек. – Почему участковому не сказали?

– Потому что не хочу убирать стол с окна, – ответил Серёжа. – Он мне стал по-своему дорог. Я пока подожду.

Человечек так широко распахнул глаза, что мальчик побоялся, что они выпадут и покатятся по земле. Человечек сказал:

– Все здесь считают меня за полного кретина.

На секунду его лицо исказилось и приняло жалкое, обиженное выражение. Как у длинной плюшевой игрушки.

Серёжа проявил невероятную для ребёнка изобретательность, пока сидел на полу у комода и привязывал ноги и руки Микки Мауса к его ящикам. Он был заворожен, очарован. Верёвки переплетались друг с другом, он, казалось, их даже не трогал – они сами терялись в чёрном тельце, опутывали его, сжимали, растягивали до предела, подвешивали. Микки Маус был распластан по передним стенкам ящиков как приговорённый к четвертованию. Каждая конечность была вывернута настолько, насколько позволял материал. Торчала только голова с неизменной улыбкой, так что Микки смотрел прямо на Серёжу, а Серёжа – прямо на него.

– У вас же нет никаких полов, – сказал он человечку. – Вам, наверное, нечего делать, вот вы и ссоритесь со всеми. От одного дождика ламинат не вздуется.

– Послушайте сюда! – Человечек сделал к Серёже широкий шаг, но тот не пошевелился, и человечек запнулся. – Я понимаю, что ваш хозяин скорее всего даст, как говорится, на лапу участковому, раз не получилось дать на лапу мне, но это ничегошеньки не меняет: я сфотографирую полы и пойду к управляющей компании. Понятно?

– И куртка у вас грязная, и волосы, и ноги голые. Лучше бы вы не позорились и ушли спать в свою комнатку. Или и комнатки нет?

– Как вы смеете?

Руки человечка оставались опущенными, но Серёже показалось, что он хочет на него замахнуться, и это напомнило ему о приступах дяди. Человечек даже перенял дядины черты, стал повыше. Серёжа выставил руки вперёд и толкнул его в живот. Человечек отступил и схватил ртом воздух. У него надулись губы, выступила вена на лбу. Ветер – давний Серёжин друг и недруг – шевелил клоки рыжих волос и задевал щёки. Серёжа сказал:

– Вас считают за кретина, потому что вы и есть старый кретин. Если я вам и подыгрывал, то только потому, что сам с собой ещё не разобрался. Теперь я знаю – стол будет висеть. Я так хочу. А вы – вон отсюда. Не мутите воду.

Последние слова были славной находкой, он чуть им не улыбнулся.

– Что вы, сумасшедший? – шёпотом спросил человечек. Серёжа смотрел на него и чувствовал, что ненавидит его всем сердцем и желает ему смерти. Он хотел это произнести, но человечек развернулся и неверным шагом пошёл прочь с площадки, в ту часть двора, куда выходило Серёжино окно. Что-то понесло мальчика вслед за ним – что-то неведомое, жестокое. Оно завладело им безо всякой причины, отобрало у него волю и способность думать. Он шёл и знал: что-то случится, а он никак не сможет этому помешать.

У мусорных баков, где стояла германистка, они встретили ночных мажоров-промоутеров-хулиганов, двух ухоженных, похожих на балованных животных парней, которые передавали друг другу зажигалку. Они подняли на человечка настороженные взгляды и притихли. Человечек почти не заметил их, но увидел, что Серёжа идёт за ним, и вскинул руку, указывая на стол:

– Я эту хрень – я эту хрень подожгу и весь дом сожгу, вы слышите?

– Ого! – весело воскликнул тот парень, что был пониже. Теперь Серёжа вспомнил его имя: Лёва. Лёвыч. – Лучше не надо!

– Что не надо?

– А что вам сделал бедный стол?

– Кто вы такие? – с горечью спросил человечек.

– Это наш стол так-то! – Лёва затянулся и сплюнул. – А вы говорите: сожгу!

– Он не ваш.

– Не веришь?

По голосу и жестам Серёжа предположил, что на этот раз парни курили не просто сигареты, а что-то серьёзнее. Он натянул на себя капюшон. Лёва сделал к человечку шаг, второй, третий и протянул ему то, что зажал между пальцев:

– Курите?

– Никогда не курил и не буду.

– Да ну врать. Покурите.

– Шпана пакостная! – Человечек неуклюже ударил Лёву по руке, и его самокрутка упала на асфальт. Лёва молча на неё посмотрел и обнажил зубы в улыбке. – Вон… Отсюда.

Много ли им надо, подумал Серёжа.

– А чей же это стол, дядечка?

– Его!

– Кого?

– Да его!..

Раздался удар. Человечек не удержался и сел. Не успел он схватиться за нос, как Лёва дал ему ногой по лицу, и он упал совсем. Закряхтел. К Лёве подошёл его товарищ, и началась работа.

Прежде такая сцена напугала бы Серёжу до смерти, но сейчас он оставался спокоен, и тому было две причины: первая – он больше не боялся «ублюдков», потому что видел, как Лёва унижается перед случайной девушкой за сто рублей, вторая – он был на их стороне и радовался, глядя, как носки их ботинок долетают до боков человечка и его ладоней,