Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич

Берестью в 1017 г. еще Η. М. Карамзин (2, примеч. 10), считавший пропуск в тексте Лаврентьевского списка первичным, а добавление «в Кыев» — неудачной поправкой, предлагал читать: «Ярослав иде к Берестию» и т. д. Хотя эта точка зрения нашла сторонников (Ильин Η. Н., 1957, с. 121; Łowmiański, 1986а, s. 492), думаем, что в такой конъектуре нет необходимости: киевская летопись, не сохранившая сведений о походе Ярослава к Берестью, могла сохранить таковые о его возвращении из этого похода — быть может, спешном, вызванном нападением степняков на Киев и одновременном большому пожару. В то же время вторая часть рассматриваемого летописного известия исправнее передана именно в Лаврентьевском списке, который предлагает, безусловно, lectio difficilior — редкую форму единственного числа «церкви» (первоначально «церкы»). Несмотря на то что слова «... и погоре церкви» смущали уже составителя «Троицкой летописи» (текстуально максимально близкой к Лаврентьевскому списку) и он подверг их правке («...и погоре церквей много Кыеве»: Приселков, 1950, с. 128), из сравнения Лаврентьевского и Троицкого списков видно, что в их общем протографе (т. е., очевидно, своде великого князя Михаила Ярославича 1305 г.: Лурье, 1976, с. 17-66 и схема на с. 58) глагол стоял именно в единственном числе — «погоре», а не во множественном — «погореша», как в Ипатьевском, Радзивиловском и Академическом списках. Слова «погоре церкви» без дополнительного указания, какая именно церковь сгорела, не имеют смысла, потому что в Киеве того времени была, конечно же, не одна церковь. Если так, то речь, надо думать, идет о пожаре какого-то большого храма, но не Десятинной церкви (как предполагал в своей реконструкции А. А. Шахматов: 1908в, с. 576), а Софийского собора, который (пожар) Титмар относит к 1017 г., поскольку, говоря о встрече Святополка киевским митрополитом в 1018 г. «в кафедральном соборе святой Софии», замечает, что последний «в предыдущем году по несчастному случаю сгорел» («... in sancte monasterio Sofhiae, quod in priori anno miserabiliter casu accidente combustum est»: Thietm. VIII, 32, p. 530; Назаренко, 1993б, c. 137, 143; о термине monasterium в значении «кафедральный собор» [ср. нем. Münster] см.: Poppe, 1981, р. 17, 51-52, not. 4-10; Назаренко, 1993б, с. 187-188, коммент. 95). Это предположение способно до известной степени объяснить и порчу летописного текста: упоминание собора св. Софии под 1017 г. озадачило, надо думать, одного из редакторов «Повести временных лет» (ввиду того, что о заложении Софийского храма здесь сообщается двадцатью годами позже, в статье 1037 г.: ПСРЛ, 1, стб. 151; 2, стб. 139), который и исключил его (к аналогичным текстологическим заключениям пришел также А. Поппэ: Poppe, 1981, р. 18-19). Как бы то ни было, и летопись, и Титмар знают о пожаре в Киеве в 1017 г., и с этим-то пожаром логично отождествить тот, о котором говорится в главе VIII, 32.

Столь же естественно было бы связать этот пожар 1017 г. с нападением печенегов, тем более что у Титмара об обоих событиях сказано как об одновременных. В пользу такого предположения свидетельствуют два ряда аргументов.

Во-первых, хронист сообщает о «частых набегах» («crebra inpugnacio») степняков, т. е. имеет в виду неоднократные нападения в течение длительного времени, а не только сопутствовавшие выступлению Болеслава летом 1018 г. Во время походов польского князя на Русь как в 1013, так и в 1018 г. (Thietm. VI, 91; VIII, 32, р. 382, 530; Назаренко, 1993б, с. 135, 137, 139, 143, 154-156, коммент. 31; 199, коммент. 105) печенеги действовали в качестве польских союзников. Это дает основание думать, что существовало какое-то долгосрочное антирусское соглашение Болеслава Храброго со степью, заключение которого иногда связывают (Пашуто, 1968, с. 35) с деятельностью миссийного архиепископа Бруно Кверфуртского, который, как известно по его собственноручному подробному описанию в послании к германскому королю Генриху II, в 1008 г., возможно, по поручению Болеслава, побывал в Киеве и у печенегов (Epist. Brun., р. 98-100; русские переводы соответствующего пространного фрагмента послания: Гильфердинг, 1856, с. 8-34; Оглоблин, 1873, с. 1-15; Свердлов, 1, с. 49-51; Назаренко, 1999, с. 314-315). Однако вовсе не исключено, что Древнепольское государство нашло себе союзника против Руси в лице какой-то части степняков значительно раньше (Paszkiewicz, 1954, р. 88, not. 4; idem, 1996, s. 97-98; Grabski, 1957, s. 180). Правдоподобность этой гипотезы обусловлена тем общим соображением, что печенеги были естественными союзниками Польши в борьбе против Руси со времени появления русско-польской границы, существование которой засвидетельствовано уже запиской испанского еврея-путешественника Ибрагима Ибн Якуба в 965/6 г. (Куник— Розен, 1878, с. 49; Ibr. Ja’k., р. 50, 147) и известным регестом «Dagome index» ок. 990 г. (Kürbisowna, 1962, s. 393-394; подробнее о проблеме русско-польской границы во второй половине X в. см. в главе VIII). Видимо, именно наличием координации действий между печенегами и первыми Пястами объясняется тот факт, что поход Владимира Святославича к польско-русскому пограничью в 992/3 г., сразу после смерти польского князя Ме́шка I, вызвал наезд степняков на столицу Руси (ПСРЛ, 1, стб. 122; 2, стб. 106; подтверждением точности летописной даты может служить сообщение «Хильдесхаймских анналов» под 992 г. об угрожавшей только что занявшему польский трон Болеславу I «большой войне с Русью»: «... imminebat... illi grande contra Ruscianos bellum»: Ann. Hild., p. 25). Сложение политических связей между формировавшимся Древнепольским государством и Печенежской степью должно было существенно облегчаться тем, что политическое влияние и эпизодические набеги печенегов простирались до Верхнего Повисленья. Константин Багрянородный в середине X в. прямо утверждал, что один из печенежских «округов» (θέμα) на правобережье Днепра — Явдертим (Iαβδερτίμ) — граничил с лехитским племенем лендзян и что печенеги постоянно воюют против белых хорватов (Const. DAI, cap. 31.8-87, 37.43-44, 1967, р. 152, 168; 1989, р. 140-141, 156-157). Таким образом, не было бы ничего удивительного, если бы Болеслав I, которому в 1017 г., напомним, пришлось вести войну на два фронта (против Германии Генриха II и Руси Ярослава Владимировича) прибег бы к испытанному приему — навел бы на Киев печенегов. В таком случае понятно, почему Ярослав не смог развить свой успех под Берестьем и вынужден был спешно вернуться в столицу (Ильин Η. Н., 1957, с. 121-122; здесь автор едва ли оправданно, как то будет показано ниже, привлекает и данные «Пряди об Эймунде», в которой «Бурицлав», якобы Святополк, приводит на столицу «Гардарики»-Руси войско «бьярмов» — якобы печенегов: Рыдзевская, 1978а, с. 95-96; Джаксон, 1994, с. 97, 111).

Во-вторых, следует учесть, что «Софийская Первая» и «Новгородская Четвертая» летописи (отражающие,