Род человеческий. Солидарность с нечеловеческим народом - Тимоти Мортон

и всякое животное, они начинают с того, чтобы есть, пить и так далее, то есть не «стоять» в каком-нибудь отношении, а активно вести себя, овладевать при помощи действия известными предметами внешнего мира и таким образом удовлетворять свои потребности. (Начинают они, таким образом, с производства.)[70]

Производство вгрызается в персик. Производство – это удовольствие: от поедания и от персика, от нечеловеческого. Производство – это любовь, которая включает в себя простую солидарность с нечеловеческим: поднести этот персик прямо ко рту и откусить его. Производство – это то, что вы не можете не делать. Производство – это шелковичный червь, источающий шелковую нить. И также производство – это пчела, строящая улей. Явление письма как такового резко отделено от субстанции письма как труда для получения прибыли. Но в случае с Мильтоном вещь (поэт) и ее явление (поэма) неразрывны. Здесь не работает дуализм «разум-тело» или «субстанция-акциденция». И дуализм исчез не из-за редукционизма, не из-за высказывания, что Мильтон – это просто набор подпрограмм, а из-за предположения, хотя и только в воображении, что спонтанно вещное, чувственное качество Мильтона, который не-может-не-делать, – это то, что возникает как великолепная поэма. Хотя и только в воображении это смягчает грани слова «действие» и обостряет агентность слова «поведение».

Танцующие нелю́ди

Сказанное выше согласуется с теорией товарного фетишизма Маркса. Прежде чем мы углубимся в нее, вспомним вступительный абзац его описания в «Капитале»:

На первый взгляд товар кажется очень простой и тривиальной вещью. Его анализ показывает, что это – вещь, полная причуд, метафизических тонкостей и теологических ухищрений. Как потребительская стоимость, он не заключает в себе ничего загадочного, будем ли мы его рассматривать с той точки зрения, что он своими свойствами удовлетворяет человеческие потребности, или с той точки зрения, что он приобретает эти свойства как продукт человеческого труда. Само собой понятно, что человек своей деятельностью изменяет формы веществ природы в полезном для него направлении. Формы дерева изменяются, например, когда из него делают стол. И тем не менее стол остается деревом – обыденной, чувственно воспринимаемой вещью. Но как только он делается товаром, он превращается в чувственно-сверхчувственную вещь. Он не только стоит на своих ногах, но становится перед лицом всех других товаров на голову, и эта его деревянная башка порождает причуды, в которых гораздо более удивительного, чем если бы стол пустился по собственному почину танцевать[71].

Абстрактное однородное рабочее время – это курица, несущая золотые яйца, которая превращает Д (деньги) в Д́ (больше денег) посредством товара (Т): знаменитая формула Д – Т – Д́. Капитализм действует как радикальная версия стандартной онтологии западной философии, сводя вещи к безликим сгусткам протяженности, украшенным акциденциями. Неважно, насколько хорошо я умею выжимать, а вы – молотить. Оба действия не имеют отношения к абстрактному рабочему времени, а то, что они производят, не имеет отношения к производству денег, – будь то плитка шоколада или ядерное оружие. Таким образом, существует трансцендентальный разрыв между моим фактическим трудом и тем, что я произвожу (потребительская стоимость), и товарной формой (формат, которым товары определяют стоимость, в частности стоимость абстрактного однородного рабочего времени). Как и в идее Фрейда о том, что тайное желание скрыто в формате сновидения, а не в его явном содержании, секрет капитализма скрыт в формате меновой стоимости. «Товарная форма» не означает «форму этой плитки шоколада».

Неважно, что я создаю или не создаю, и, конечно, не имеет значения, что я чувствую или думаю об этом. В частности, мое знание, что труд производит стоимость, не имеет значения – все капиталистические теории тоже это знают. Но не имеет значения и мое знание того, как работает товарный фетишизм – вычисляя стоимость абстрактного рабочего времени, так что хронологически мой труд производит эту плитку шоколада, но логически меновая стоимость шоколадной плитки превращает мое рабочее время в товар, который я продаю.

Считать, что объекты обладают агентностью, даже просто считать, что они вещны (dinglich, собственное слово Маркса, используемое в «Капитале»), думать об объектах как о чувственных, не просто нерелевантно капиталистической системе, так что ООО определенно не является проявлением товарного фетишизма[72]. Утверждать, что объекты обладают агентностью, – значит сопротивляться абстракции, в результате которой объект становится просто пустым экраном для вычисления стоимости, сгустком протяженности с мозгом, который «выводит» понятия, подобно искусственному интеллекту. Думать, что столы могут танцевать, – это не товарный фетишизм. Товарный формат – это структура меновой стоимости, в которой абстрактное рабочее время производится в виде безликого однородного сгустка, сгустка протяженности, похожего на тело, с ценником на нем, похожего на разум, который заставляет это тело двигаться, как в картезианском дуализме. Это невероятно далеко от ООО. Капитализм, если угодно, – это метастазированная форма идеализма, в которой только одному нечеловеческому существу позволено обладать агентностью – гиперобъекту. Гиперобъект состоит из однородного абстрактного рабочего времени, абстрагированного от действительного труда, который представляет собой узкий диапазон частот на широком спектре производства, а именно творчества и удовольствия от него, в том числе ощущения, которое возникает тогда, когда ты кусаешь персик и его сок стекает по твоему подбородку.

Все это означает, что нет веских оснований не принимать во внимание, по крайней мере, чувственность и специфичность нелюде́й, а также чувственность и специфичность творчества. Товарный фетишизм – это не просто отчуждение людей, а отчуждение любого существа от его чувственных качеств, как мы только что увидели. Производство, как в случае сочинения гениальной поэмы, – это то, чего вы не можете не делать, ваше родовое существо. Именно так его и можно эксплуатировать. Оно возникает в любом случае, так что капиталист может погрузить свое ведро в этот поток, чтобы зачерпнуть из него рабочее время и гомогенизировать его. Капиталист эксплуатирует этот факт, невыбираемую, не-«творческую» часть меня, которую мне не нужно планировать, тот факт, что я существо, подобное шелковичному червю. Именно поэтому мой труд можно приравнять к продуктивности почвы: и то и другое – удобные стихийные кусочки «природы», которые капитализм может превратить в пустые экраны для вычисления стоимости.

Эта стихийная часть меня тиранит меня, как если бы она была неким внешним существом, – это отчуждение. Капитализм словно втиснул бионическую душу в мое бедное беспомощное тело, одухотворяя его, как картезианского зомби. Теперь его чувственность и особенное творчество – просто пелена. В этом настоящий ужас капитализма: он превращает меня не в объект, а в пародию на человека, антропоцентрическую машину с душой, как у Декарта или Аристотеля; и эта душа не моя. Неудивительно, что Эме Сезер заявил, что