Род человеческий. Солидарность с нечеловеческим народом - Тимоти Мортон

этом быть собой. Невозможно быть полностью оформленным гегелевским субъектом, поскольку это повлечет за собой избавление от нелюде́й («природы» в приведенном выше отрывке), которые составляют мое «неорганическое тело». Я – способ, которым «природа связана с самой собой» – элегантный парафраз «симбиотического реального». Я существую как часть этого симбиотического реального, которая является человеческим (и нечеловеческим) родовым существом. На той же странице Маркс говорит, что я отличаюсь от нелюде́й своей способностью изменять то, как я участвую в симбиозе, что обеспечивает основу для сильной корреляционистской интерпретации, согласно которой, в отличие от нечеловеческих существ, человеческое родовое существо – это способ, посредством которого люди создают свою собственную среду, – идея, настолько увязшая в гегелевском фиглярстве, что забывает о простом факте термитов или бобров и о любом виде «расширенного фенотипа», о том, что геном паука включает в себя не только лапки паука, но и его паутину[82].

Продолжим исследовать феноменологию симбиотического реального. Обратимся к сборнику стихов «Парижский сплин» Шарля Бодлера, поэта-консюмериста par excellence, богемного изобретателя «фланера», точнее, того, кто дал название этому типичному «кантианскому» способу потребления; поэта-прародителя понятия томления. Стихи следует читать целиком по разным причинам. Во-первых, у них есть общая структура чувств. Во-вторых, провокационное название – такое же («Сплин»), как и у четырех стихов в «Цветах зла», – заставляет нас читать их вместе, как будто один и тот же эффект распадается или замирает, затем подкатывает каждый раз, подобно тошноте, к горлу. В-третьих, этот формат предполагает навязчивость (being haunted), в смысле частоты, повторения события, которое имеет место неоднократно. Мы все знаем, что без понятия повторения не было бы жуткого. Пространство не позволяет мне процитировать больше одного из этих стихов:

Февраль, что ненависть к живущему питает,

Зловещий холод свой из урн огромных льет

И бледных жителей погоста заливает,

И смерть в туманные предместия он шлет.

Свой стан чесоточный без отдыха сгибает,

Подстилку у плиты ища, худой мой кот,

По крыше старого поэта дух шагает

И грустным голосом, как призрак, песнь поет.

Горюет колокол; дымящимся поленьям

Хрипящие часы фальцетом вторят с рвеньем

В то время, как в игре, где аромат плохой

(Наследник роковой у них водянки старой!),

Младой валет червей и дама пик с ним в пару

Зловеще речь ведут об их любви былой[83].

Все виды несочетаемых вещей перемешаны друг с другом, даже разница между консюмеризмом и экологическим сознанием. Живое и мертвое переставлены местами и давят на рассказчика, удручая его. Выходит, экологическое сознание заслоняет мою антропоцентрическую манию, чтобы я думал о себе иначе, чем будучи окруженным и пронизанным другими существами, не говоря уже о том, чтобы состоять из них? Другими словами, не является ли экологическое сознание призрачностью, которая состоит в осознании призраков? Нельзя с уверенностью сказать, материален призрак или иллюзорен, видим он или невидим. На Бодлера давит призрак его богемного, романтического консюмеризма, его кантианского витания, удовольствия с оттенком отвращения с оттенком удовольствия. Томление окружает призрачное присутствие опорожненного удовольствия.

Где-то в консюмеристском пространстве возможностей, между демонстративным отрицанием (как, например, панк) и извращенным принятием (как поп-арт), находится эта бодлеровская структура чувств, и она может быть очень полезной для формирования представления о том месте, где спрятан люк в симбиотическое царство. Вы не можете выбраться через отрицание, потому что окно на крышу всегда находится внутри консюмеристского пространства: мы вступаем в бесконечную диалектику подлинного против бросового. Вы также не можете выбраться через извращенное принятие, хотя оно обещает больше чем отрицание: отрицание служит (из-за парадокса, который я только что описал) формой принятия-через-отрицание. Что-то вроде неловкого принятия отвращения, отвратительного принятия неловкости, принятия отвращения в неопределенности, принятия неопределенных ощущений по поводу отвращения… все это создает реагенты, которые могут растопить пол и проложить путь к симбиотическому реальному и его гулу солидарности, путь, который мы помещаем под консюмеристским пространством возможностей.

Когда мышление становится экологическим, существа, с которыми оно сталкивается, не могут быть заранее определены как живые или неживые, разумные или неразумные, реальные или эпифеноменальные. Биология основана на этой путанице. Когда мы получаем доступ к симбиотическому реальному, мы сталкиваемся с призрачными существами, чей онтологический статус неопределен до такой степени, что мы знаем о них все в мельчайших подробностях, как никогда раньше. Сам наш опыт этих призрачных существ призрачен, как призрачно и томление. Запуская двигатель автомобиля, мы делаем это уже не так, как раньше, поскольку каждый знает, что он выпускает парниковые газы. Употребление в пищу рыбы влечет за собой потребление ртути и истощение хрупкой экосистемы. Не есть рыбу означает есть овощи, которые, возможно, были выращены с применением пестицидов и другой вредной агрокультурной логистики. Из-за взаимосвязанности всего со всем есть постоянное ощущение, что не хватает какого-то элемента. Что-то не складывается, и это тревожит. Нам никогда не освободиться от воплощения. Нам никогда не достичь циничной быстроты побега. Нам не выбраться из лицемерия. Мы не умеем сострадать правильно. Хорошо относиться к кроликам – значит плохо относиться к тем, кто на них охотится. Сдаться в изощренной скуке – тоже гнетущий выбор.

Призрачные существа, составляющие симбиотическое реальное, раскрываются как частные объекты. Они части целого, которое они превосходят. Имеем ли мы дело с нарушением логики, которая затем формирует основание для поворота онтологической камеры в другую сторону и приписывания этой частности объекта (человеческой) фантазии, а именно фрейдистской версии корреляционистского Решателя? Как, по-нашему, целое должно измениться: что произойдет, если мы не станем редуцировать объекты к Решателю, а пойдем другим путем? Возможно, идея частного объекта – это побочный продукт некоей теории множеств, некоей теории о целом. Возможно, если бы мы изменили значение холизма, частные объекты были бы частными сами по себе, со своей стороны, а не потому, что (человеческое) желание проецировало фантазию на то, что по сути было пустым экраном, даже более бесполезным, чем просто сгусток протяженной материи, которым манипулирует человек.

Бог – это существо, которое избегает участи быть частным объектом. Это должно дать нам ключ к происхождению холизма, который делает возможной эту мысль в агрокультурном обществе, также известном как неолит. Эксплозивный холизм зарождается здесь. Поэтому то, к чему стремимся мы, должно быть имплозивным холизмом. Согласно такому холизму, существо, подобное Богу, не будет иметь значения. Нам не нужно будет доказывать или опровергать существование Бога; это будет неэффективно с точки зрения познания. Гораздо эффективнее представить, что, если бы существовал какой-то бог, он не