Хозяин тайги. Повести и рассказы - Борис Андреевич Можаев

– Билет ваш недействителен, – сказал он наконец.

– Почему?

– А печати за нынешний год нету.

– Членские взносы еще не заплатил.

– Вот-вот…

– Ну и что? Билет выдается на всю жизнь.

– Интересно! – Его морщинистое лицо оживилось, теперь он глядел на меня исподлобья, через очки, с веселым удивлением. – А ежели я, к примеру, в прошлом годе в милиции работал? Так что ж, и теперь мне положено носить милицейское удостоверение?

– Носите себе на здоровье.

– У нас место работы по наследству не выдается на всю жизнь. – Он встал и в упор поглядел на меня. – Есть у вас еще какие-нибудь документы?

Я вынул командировочное удостоверение от газеты, потом паспорт. Он рассматривал все тщательно и долго, наконец вернул мне документы и пригласил к столу.

– Значит, в редакцию написали? Аноним! Сейчас мы его раскусим. – Он взял тетрадный листок и стал читать: – «Как вам небезызвестно, в селе Алексашине на ткацкой фабрике директор Васютин женщин при себе держит. А которые ему не поддаются, на мотание шпулей перегоняет…» – Он и дочитывать не стал. – Ясно как божий день – Демушкин написал.

– Кто он такой?

– Ткач. На дому работал. А в прошлом годе мы все домашние станы на фабрику перевезли… В цех. Вот он и обиделся.

– Как вы догадались, что Демушкин писал?

– Очень просто. Демушкин жалобы во все концы пишет – и в райком, и в милицию, что его незаконно в цех перевели. И все жалобы начинает одинаково: «Как вам небезызвестно, в селе Алексашине…» и так далее. Сказать вам по секрету, он еще в колхозе жалобы на всех писал. У меня все на учете.

– Но вы же сказали, что в прошлом году в милиции работали?

– То в прошлом. А в позапрошлом году я здесь, в колхозе, парторгом был. Когда от колхоза фабрику ткацкую отделили, должность парторга закрыли. Меня – в милицию направили. А когда район закрыли, меня из милиции обратно сюда, на фабрику, председателем месткома перевели. Понятно?

– Значит, эта фабрика раньше при местном колхозе была?

– Ага! Ткацкой артелью считалась. Ну чтобы рабочий класс с колхозным крестьянством не путать, ее и отделили. Директором прислали Васютина. Он раньше в райисполкоме работал. Ну а район, естественно, закрыли. Вот какая перестановочка получилась.

– Откуда же ваши ткачи? Бывшие колхозники?

– Конечно. Но вы не подумайте, что колхозу не помогаем. Помогаем, еще как… У меня самого восемьдесят трудодней.

– Ничего не понимаю… Тогда зачем же ткацкую артель отделили от колхоза, если все там работаете?

– Дак не работаем, а помогаем. Что значит – зачем? Политика такая. Колхоз, он и есть колхоз… Должен в землю глядеть то есть, а не на производство. Чтоб внимание от земли не отвлекать. Ответственность выше. Понятно?

– Уяснил… Пойду разыщу этого Демушкина.

– А я вас сопровожу.

– Нет уж, пожалуйста, без сопровождения. Я пойду один.

– Ну как знаете.

Он опять посмотрел на меня исподлобья через очки, и лицо его стало хмурым и обиженно-постным.

Фабрика «Возрождение труда» размещалась в длинном двухэтажном доме да в какой-то невысокой бревенчатой пристройке, похожей не то на амбар, не то на ригу. На первом этаже стояло десятка полтора древних платтовских станков, выпущенных еще в начале века. Все они так тряслись и так грохотали, словно каждый участвовал в странном состязании – кто скорее развалится. Я поднялся на второй этаж; здесь длинными рядами, вплотную друг к дружке, застя частыми решетинами свет, стояли деревянные станы. Ткачихи сидели на узких донцах, склонив головы, так что сзади были видны одни спины; заведенно сновали босые ноги, точно глину месили, ритмично дергала левая рука «погонялку», и затравленной зверюшкой метался из стороны в сторону челнок. Скорее, скорее! Хлопали подрешетники, стучало бердо, слегка содрогались рамы… Скорее, скорее! А в воздухе плавали розовые и белые хлопья, липли к одежде, набивались в нос, першили в горле…

Ко мне подошел мастер в длинном белом фартуке, мельком взглянул на мой билет, любезно улыбнулся, обнажая тусклые стальные зубы:

– Вы по какой части? Чем интересуетесь то есть?

– Да вот на ручные станы хочу поглядеть. Признаться, давненько не видывал. С детства!

– У нас один такой стан в Ленинград взяли, в музей, – не без гордости сказал мастер и с охотой начал объяснять немудрое устройство стана: – Батан, бердо, ремиз… Тут всякая вещь под названием.

В конце зала сидело четверо ткачей.

– Который из них Демушкин? – спросил я мастера.

– А вон тот, лысый, что у окна сидит.

Я подошел к Демушкину, склоненному за работой, и спросил на ухо:

– Это вы писали в редакцию?

Он перестал ткать и с минуту сидел недвижно, словно я его оглушил дубиной по голове.

– Вы или нет?

– Не знаю, про что вы говорите. – Он наконец обернулся. – Я у вас лучше вот что спрошу: к примеру, человек на фронте ноги обморозил… Имеет право он на дому работать или нет?

– Конечно.

– Правильно! Вот про это я писал и председателю колхоза, и директору фабрики.

– Почему тому и другому? Вы кто, рабочий или колхозник?

– Да ведь оно с какой стороны поглядеть…

– Работаете в поле?

– А как же. Помогаем.

– Сколько зарабатываете?

– В колхозе ничего не платят. Болота` выделяют за работу. Ну, выкашиваем.

– А на фабрике сколько зарабатываете?

– Да когда как…

– В прошлом месяце сколько вы получили?

– В прошлом месяце я на лугах работал.

– Фу-ты, господи! Ну в позапрошлом?

– Не помню уж… Дело давнее. – Он смотрел на меня с детски простодушным любопытством. – Какой там заработок! У меня, парень, пальцев у обоих ног нету. – Он зачем-то отстегнул свой полосатый тиковый фартук, снял резиновые сапоги, размотал такие же тиковые полосатые портянки и стал осторожно стягивать красный носок.

Я смотрел на его щуплую угловатую фигурку в просторной суровой рубахе, на его желтую лысину, на скуластое, бледное, испитое лицо, на котором застыла лукавая улыбка, и никак не мог определить – в насмешку он это делает или всерьез.

– Зачем снимать? Я верю. Не надо… – остановил я его.

– Как знаете. – Он все-таки отогнул носок и ткнул в мою сторону кулапой ступней. – Можно с такой ногой ходить каждый день за четыре версты? А! На фронте обморозил ногу-то, не где-нибудь.

– А что вы хотите?

– На дому работать.

– Как то есть на дому?

– А вот так… Стан поставил – и валяй.

– От стана пыль, хлопья. Это ж вредно для здоровья.

– Да мы привыкли. Мы все при станах выросли и в люди пошли. А ты – вред. Я бы дома-то