Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз - Михаил Викторович Зыгарь

отказал в праве на существование, а про Казахстан написал, что «огромная его территория нарезана была коммунистами без разума, как попадя: если где кочевые стада раз в год проходят — то и Казахстан». В Алма-Ате даже проходит акция протеста: «Комсомольскую правду» сжигают на площади.

Текст обсуждают и за пределами СССР. Журнал New Republic ставит на обложку портрет Солженицына в ленинской кепке, сравнивая выход его статьи с возвращением Ленина в Россию в апреле 1917-го. Правда, Солженицын не торопится приезжать.

Спустя несколько дней в Вермонт вновь звонит главный редактор «Комсомольской правды» — по заданию Горбачёва. «Важно, чтобы президент и великий писатель сохранили добрые отношения!» — говорит он. Солженицын уклоняется: «Как же их сохранить, если еще никаких и не было»? Вскоре Силаев присылает Солженицыну для ознакомления программу «500 дней».

Ельцин Солженицыну не звонит, но текст ему западает в душу. По воспоминаниям Галины Старовойтовой, тогда советника Ельцина по национальным вопросам, он загорается идеей воплотить в жизнь мысль Солженицына, поэтому периодически начинает зондировать почву в разговорах с руководителями Украины, Белоруссии и Казахстана: не хотят ли они создать новый союз четырех республик? Собеседники, скорее, ошарашены.

Демократ и партократ

21 сентября 1990 года все советские СМИ сотрясает срочная новость: Борис Ельцин попал в аварию. Возможно, это покушение на его жизнь, организованное КГБ. На второй план отходят и обсуждение экономических реформ в Верховном Совете, и статья Солженицына, и арест Новодворской.

Впрочем, выяснить обстоятельства несложно: в Советском Союзе уже появилось новое поколение журналистов, которые оперативно проводят расследование. Из протокола с места аварии все понятно. Ельцин ехал из дома на работу — в Верховный Совет России. Он сидел на заднем сиденье и, очевидно, потребовал, чтобы шофер поторопился. Тот в нарушение правил, выезжая из переулка на улицу Горького (сейчас Тверскую), пересек двойную сплошную и повернул налево. Очевидно, что такого маневра никто не ожидал, и поэтому в машину Ельцина врезался «запорожец» — как раз в ту дверь, со стороны которой сидел политик.

Андрей Васильев, журналист газеты «Московский комсомолец», пишет так: Ельцин не до конца определился, демократ ли он или партократ (этим словом в СМИ называют представителей советской номенклатуры). Если бы он был демократом, его машина повернула бы направо, доехала бы до Белорусского вокзала, там бы развернулась по правилам и поехала бы в противоположном направлении. А если бы он был партократом, то тогда гаишник перекрыл бы движение на улице и Ельцин беспрепятственно повернул бы налево через двойную сплошную. Но он не сделал ни того ни другого, поэтому и попал в аварию.

Вернувшийся из США Явлинский приходит к Ельцину домой — навестить пострадавшего в аварии начальника. Тот лежит в спортивном костюме на кровати. Явлинский сразу закидывает Ельцина вопросами по поводу тех решений правительства, которые были приняты в его отсутствие: «Этого же нет в программе. От этого будут расти цены, зачем вы это сделали, зачем вы принимаете решения, которых в программе нет?»

«Григорий Алексеевич, не волнуйтесь, мы потом всё вернем назад» — так, по словам Явлинского, отвечает Ельцин. Они заканчивают разговор. «Хорошо, что вы не болеете», — в шутку говорит экономист. «Почему вы думаете, что я не болею?» — удивляется глава Верховного Совета. «Да вы в кровати лежите, у вас на тумбочке ни одной таблетки нет, значит, вы не болеете», — смеется Явлинский.

Через два месяца он уйдет в отставку из правительства России, заявив, что оно все равно не собирается осуществлять программу «500 дней».

Революция на граните

2 октября 1990 года на главную площадь Киева — она тогда еще называется площадь Октябрьской Революции, а не майдан Незалежности — выходят около сотни студентов, в основном из киевских и львовских вузов. Они садятся прямо на гранитные плиты. Лидер студентов киевлянин Олесь Доний ожидает, что всех протестующих сразу же арестуют, и тогда по плану другая группа выйдет во второй день, а следующая — в третий. Дальше они переполнят киевские камеры предварительного заключения и привлекут к себе внимание других студентов — и те начнут всеобщую забастовку.

Вокруг площади намного больше сотрудников милиции, чем студентов. У протестующих с собой палатки, которые они собираются установить прямо на площади. Милиционеры говорят им: «Только попробуйте, едва поставите первую палатку, мы вас сразу заберем». А пока почему-то лишь наблюдают.

Дело в том, что в это же самое время проходит заседание горсовета — недавно избранного киевского парламента, в котором у демократов перевес ровно в один голос. И горсовет вдруг принимает решение, что акции протеста на трех основных площадях Киева, включая площадь Октябрьской Революции, возможны без предварительного согласования. Так митинг студентов к вечеру внезапно оказывается разрешенным. И ровно в 20:00, буквально за две минуты, студенты разбивают палаточный лагерь и объявляют голодовку.

Эту акцию придумал Олесь Доний, в тот момент пятикурсник истфака Киевского университета. Он будет рассказывать, что рос в исключительно русскоязычной семье и не говорил по-украински: «Восприятие себя украинцем и готовность бороться за независимость пришла не от политического национализма, а от семейного культа справедливости». Еще в девятом классе школы он принял решение, что будет отстаивать ущемляемый украинский язык и специально поступит в университет, чтобы найти там «украинское подполье». Тогда же он предупредил свою мать, что в какой-то момент к ним домой могут прийти с обыском.

В университете ему долго не удается обнаружить следы какого-то «подполья». Преподавание ведется только на русском, но никаких недовольных отсутствием украинского языка нет. Тогда Доний начинает высказывать свою позицию публично. Университетская газета сразу клеймит его как вредителя и врага советского строя, и он получает известность. Другие студенты, сочувствующие идее независимости Украины, по одному подходят к нему и рассекречивают себя. Ректорат пытается отчислить Дония, но профессора сопротивляются: никто не хочет ставить ему двойки, а без этого выгнать студента невозможно.

Вскоре Доний узнаёт, что сильная студенческая организация уже существует во Львове, и начинает придумывать с ними совместные акции протеста. Они договариваются о дате выступления, но больше не общаются, не обсуждают ни тактику, ни место действия, чтобы КГБ не подслушал и не смог помешать.

Студенты-подпольщики контактируют и со старым поколением диссидентов, но у них, конечно, совершенно разные цели: «Они не ждали, что они победят, они собирались идти на Голгофу и там умереть, чтобы стать легендой для следующих поколений. А у нас была задача победить. Мы не думали, что это будет быстро, я еще в школе готовил себя к тюрьмам и лагерям. Я не думал, что мы добьемся независимости за четыре года, думал, это займет 20–30 лет», — рассказывает Доний.

Планируя будущий протест, Доний ориентируется на исторические примеры: как немцы добивались сноса Берлинской стены, как китайские студенты устраивали голодовку на площади Тяньаньмэнь, как протестовали студенты в Париже в 1968-м. А еще он вспоминает слова своего деда, который оканчивал Академию Генштаба СССР: «В общественных акциях точно такая же схема, как в военных операциях: анализ сил противника, осознание своих ресурсов, концентрация своих ресурсов там, где у противника самое слабое место».

Львовские студенты приезжают в Киев в неведении, каков план акции. Они думают, что протест будет проходить около здания Верховного совета УССР. Но Доний выбирает площадь