Сельское хозяйство - Марк Теренций Варрон

необработанный (кажется, что автор очень торопился), синтаксис запутанный и необычный. Все это создает большие трудности для перевода, так как очень близкая к подлиннику передача делает перевод совершенно непонятным, а слишком свободный перевод довольно далеко отступает от подлинника: переводчику приходится лавировать между Сциллой буквального перевода и Харибдой вольного пересказа.

Характер Варронова трактата о сельском хозяйстве

Варрон начинает свою работу с установления ее темы: какими вопросами должен заниматься автор трактата, посвященного земледелию; что должно составлять его содержание. «Я вижу, что те, кто писал о земледелии по-пунийски, по-гречески и но-латыни, забрели дальше, чем следовало», — заявляет он и заканчивает эту главу, которую можно рассматривать как введение, злой и насмешливой критикой латинского сельскохозяйственного трактата (1.2.13).

Судьба сохранила нам первый из этих трактатов — «Земледелие» Катона. Его содержание и композиция, сложная и прихотливая, подсказаны бессознательным, но ярким восприятием сельского хозяйства как некоего живого, целостного организма; разнообразие вопросов, затронутых Катоном, вполне соответствует разнообразию и пестроте явлений, из которых складывается жизнь этого организма. Катон был сам сельским хозяином, любил хозяйство, и в своей книге он нашел форму, которая нам кажется неуклюжей, но которая была вполне адекватна тем не столько мыслям, сколько чувству, в свете которого он воспринимал свое хозяйство. Содержанием книги Катона была богата: Колумелла, превосходный хозяин и знаток хозяйства, в таких областях, как полеводство и разведение плодовых деревьев, почти ничего не прибавил к урокам, которые за два столетия до него дал старый цензор. Такой же богатой и пестрой была и вторая книга о земледелии, автором которой был Сазерна, опытный хороший хозяин, чей авторитет чтили еще в I в. н. э.

Критиковать их сочинения по существу Варрон, черпавший сведения свои по сельскому хозяйству больше из вторых рук, чем из собственного опыта, конечно, не мог. И он обрушился на своих предшественников, возражая им не по существу; критика его была чисто формальной и касалась двух пунктов. Во-первых, самим заглавием «Земледелие» очерчен был круг тем; переступать за черту этого круга и вторгаться в такие области, как домоводство или медицина, было элементарным нарушением требований, которые законно предъявляет каждая наука. Есть ли основание в книге, посвященной земледелию, говорить о том, как печь коржики, или о том, как лечить заболевшего вола? Во-вторых, советы, касающиеся обработки земли и организации полевого хозяйства, должны быть даны в такой форме, чтобы ими было можно пользоваться не в одном определенном месте, а при разных обстоятельствах и условиях. Какую пользу мог извлечь человек из тех списков рабочих, которые Катон составил для своего виноградника и маслинника? Как могли пригодиться нормы выработки, составленные Сазерной для долины По?{2}

Латинская сельскохозяйственная литература была зачеркнута я объявлена негодной по признакам, повторяю, чисто формальным, но имевшим в глазах современников Варрона огромное значение: та верхушка рабовладельческого общества, для которой он писал, требовала научного сельскохозяйственного трактата. Мы можем до известной степени представить себе эту среду и по письмам Цицерона, н по его диалогам, риторическим и философским, и по введениям, которым Варрон снабдил каждую из трех книг своего «Сельского хозяйства». Это люди, причастные к греческой науке и философии; они читали Платона и Аристотеля, Дикеарха и Феофраста; по-гречески они говорят, как по-латыни, и Гомера знают чуть ли не наизусть. Они все в какой-то мере интересуются хозяйством, потому что у них у всех есть своя земля; агрономические трактаты александрийцев, несомненно, побывали в их руках, и стройная логика греческих книг приучила их смотреть свысока на произведения отечественной агрономии. Пусть «Земледелие» Катона было богато содержанием, форма его по сравнению с композиционной целостностью греческих книг, в строгой последовательности развивающих свои мысли, казалась чем-то по-детски беспомощным и варварски грубым. Такое восприятие хозяйства, какое было естественно для Катона и его современников, эти слишком книжные люди целиком утратили, и книга Катона превратилась для них в беспорядочно сваленную груду случайных заметок. Тонкая живая связь, превращавшая эту груду в единое слаженное целое, ускользнула от глаз Варрона и его современников. Для своих предшественников — Сазерны и Катона — у него нашлись только насмешливо-презрительные слова; рекомендательный список сельскохозяйственных писателей, который он предлагает своей жене, состоит сплошь из греческих имен. А между тем развившееся самосознание и чувство народной гордости требовало создания и у себя на родине чего-то, что можно было бы противопоставить блистательным созданиям греческого гения. В области риторики и философии этим занялся Цицерон; историю культуры и лингвистику взял себе в удел Варрон. Обратиться на старости лет к вопросам сельского хозяйства (предмет этот был ему чужд в течение всей жизни) побудили его причины того же порядка: он хотел заменить неуклюжее «Земледелие» своих предшественников стройным агрономическим трактатом.

Литературное оформление диалога

Диалогическая форма Варронова «Сельского хозяйства», так же как и философских и риторических сочинений Цицерона, имеет своим прообразом диалоги Платона: к вопросу, являющемуся основной темой данного произведения, подводит непринужденная беседа собравшегося общества, члены которого, равно как и обстановка, где ведется разговор, характеризуются в этом введении. Обоим латинским писателям было далеко до блеска и художественной ясности Платона; но если сравнивать введения к философским и реторическим произведениям у Цицерона с введениями к «Сельскому хозяйству», то по живости вводных сцен и обрисовке характеров придется признать первенство за последним. Возьмем 2-ю главу первой книги, которая очень естественно, без всяких натяжек, переходит в беседу о сельском хозяйстве. Прекрасно выбраны и место, и время для такой беседы: в праздник Сева в храм Земли, по приглашению его смотрителя, сходятся гости, люди между собой знакомые, а то и близкие. Хозяин отсутствует; его неожиданно вызвал эдил, которому принадлежит верховный надзор над храмом. Он велел просить гостей подождать его, и те пока что занялись рассмотрением карты Италии, нарисованной на стене. «Вы, изъездившие столько стран, скажите, видели ли вы землю, обработанную лучше, чем Италия?» — восклицает один из присутствующих, и разговор, непринужденно скользя от одной темы к другой, подходит к вопросу о целях сельского хозяйства.

Участники диалога (по крайней мере, некоторые) были людьми, реально существовавшими. Фундилий принадлежал к семье, пребывание которой в Реате засвидетельствовано надписями (CIL.IX.4673 и 4691).{3} В диалоге он, впрочем, не появляется: его убивают среди бела дня на римской улице — характерная подробность для тогдашней жизни в столице. Агрий совершенно неизвестен ближе, но облик его более или менее вырисовывается: «римский всадник и поклонник Сократа» сразу ставит вопрос о сущности сельского хозяйства и о его задачах. Он интересуется миром и его