Маленькие зарисовки из жизни больших кошек - Ракшас

обхватила колени руками. — Что сделаю что-то не так. Что меня никто не захочет. Что меня захотят слишком многие. Что я потеряю голову. Что не потеряю. Что...

— Шерра. — Мать положила лапу ей на плечо. — Послушай меня внимательно. Хленшара — это не экзамен. Нет правильного и неправильного. Есть только ты, твоё тело, твои желания. И другие шаррен — со своими телами и желаниями.

— Но...

— Никаких «но». — Кесса обняла её. — Единственное правило: na-klash-na-gronk. Не хватай без слов. Всегда спрашивай. Всегда слушай ответ. Если тебе говорят «нет» — это «нет». Если ты говоришь «нет» — это «нет». Всё остальное — свобода.

— Na-klash-na-gronk, — повторила Шерра. — Не хватай без слов.

— Вот. — Мать поцеловала её в лоб. — А теперь — ужин, сон. Завтра — последние приготовления. Послезавтра — начало.

Последний день Шакреша.

Шерра проснулась до рассвета. Тело гудело, как улей. Она лежала в темноте, слушая своё дыхание, и чувствовала, как khlensh-khrash поднимается волной.

За стеной слышались голоса — мать и тётка Дрелла обсуждали что-то на кухне. Запах готовящейся еды. Много еды. В Хленшару едят мало — другой голод важнее — но перед праздником полагается наесться впрок.

Шерра встала, умылась и спустилась вниз.

Кухня была полна запахов и суеты. Мясо всех видов — жареное, копчёное, вяленое. На огне булькал огромный котёл с stong-telsh — крепким костным бульоном. На столе — горка свежей печени, блестящей и тёмной. Кувшины с охлаждённой кровью, сдобренной солью.

— Проснулась, — Дрелла сунула ей в лапы миску с горячим бульоном и кусками нежной groldz-stelsh. — Ешь. Много ешь. Потом некогда будет.

Шерра ела. Бульон был густой, жирный, согревающий — с кусочками костного мозга, которые таяли на языке. Детское воспоминание: так мать кормила её, когда она болела.

— Сегодня вечером — открытие дверей, — сказала Кесса, присаживаясь рядом. — Соседи придут, мы пойдём к ним. Познакомишься с теми, кого не знаешь.

— А если...

— Если захочешь остаться с кем-то из них на ночь — твоё право. — Мать пожала плечами. — Или вернёшься домой. Или пойдёшь дальше. Хленшара длится пять дней, Шерра. Не нужно всё решать в первый вечер.

Пять дней. Шерра попыталась представить пять дней... этого. Не смогла.

— А как узнать, когда заканчивается? — спросила она вдруг.

— Что именно?

— Хленшара. Как узнать, что пора возвращаться к обычной жизни?

Кесса улыбнулась.

— Узнаешь. Тело скажет. Когда жар уйдёт, когда захочется тишины и покоя — значит, пора. Обычно это совпадает с равноденствием, плюс-минус день.

— А если не совпадёт?

— Тогда отдохнёшь подольше. Или начнёшь работать раньше. Никто не будет проверять. — Мать допила свой отвар. — Хленшара — не каторга, Шерра. Это праздник. Можно участвовать мало или много. Можно просто спать в куче и греться. Можно танцевать до упаду. Можно найти одного партнёра и провести с ним все пять дней. Можно — десять разных. Твоя жизнь, твой выбор.

Твоя жизнь, твой выбор.

Шерра допила бульон, выловив последние кусочки мяса. Поставила миску в раковину.

— Мам, — она обернулась, — спасибо.

— За что?

— За... — Шерра не нашла слов. — За всё.

Кесса встала, подошла, обняла её крепко-крепко.

— Khlenshara-grash, tselk-lorsh, — прошептала она. — Радости Хленшары, рождённая мной.

Шерра уткнулась носом в материнскую шерсть. В последний раз — как ребёнок.

Завтра начнётся её взрослая жизнь.

Солнце село.

Двери открылись.

Город вспыхнул тысячами огней. С улиц донеслись голоса, смех, музыка. Запахи — сотни запахов — хлынули в дом, как тёплая волна.

Шерра стояла на пороге. Её сердце колотилось. Уши стояли торчком. Хвост подрагивал в ритме, который она не могла контролировать.

Кесса положила лапу ей на спину.

— Готова?

Шерра глубоко вдохнула ночной воздух. Khlenshara. Жар. Свобода.

— Готова.

И шагнула в праздник.

Первая кровь

Горрек замер за стволом старого дуба. Сердце колотилось так громко, что он боялся — добыча услышит.

Ему было шесть. Полосы на шкуре ещё не потемнели до взрослого оттенка, и ростом он был всего метра полтора, едва доходя матери до груди. Но сегодня — сегодня он был охотником.

Впереди, в трёх прыжках, dzoor — кролик — щипал молодую траву на прогалине. Уши кролика стояли торчком, подрагивая при каждом шорохе. Кролик знал, что лес опасен. Но не знал, что смерть уже крадётся к нему.

Slirr-ka, — повторял Горрек про себя материны слова. — Slirr-tolsh-ka. Крадись. Крадись медленно. Лапы мягкие. Дыхание ровное. Хвост не дёргай.

Хвост не слушался. Кончик подрагивал от возбуждения, выдавая его с головой любому, кто умел читать кинетику. Горрек прижал его к земле лапой — неуклюже, по-детски.

Три прыжка. Всего три прыжка.

Dzoor поднял голову. Уши развернулись в сторону Горрека.

Na! Na-na-na! Детёныш замер, перестав дышать. Мышцы свело от напряжения. Он чувствовал, как бешено колотится сердце, как шерсть на загривке встаёт дыбом, как всё тело кричит: Grakh-ka! Бросайся!

Но он ждал.

Shakr-ka, — говорила мать. — Жди. Терпение — коготь охотника.

Кролик опустил голову. Снова принялся за траву.

Горрек сделал шаг. Бесшумный, мягкий. Лапа опустилась на мох, не хрустнув ни единой веткой.

Второй шаг.

Третий.

Два прыжка.

Кролик дёрнулся — что-то почуял. Может, запах. Может, тень. Может, тот инстинкт, что спасал его предков миллионы лет.

Горрек прыгнул.

Не думая, не рассчитывая — тело само знало, что делать. Задние лапы оттолкнулись, передние выбросились вперёд, когти веером. Мир сузился до одной точки — серой шкурки, метнувшейся в сторону.

Промах.

Кролик рванул к кустам. Горрек приземлился, перекатился, прыгнул снова, быстрее и злее. Полосатая молния в подлеске.

Dzoor петлял. Горрек срезал углы. Шесть лет, но уже пятьдесят килограммов мышц и инстинктов, отточенных тысячелетиями.

Третий прыжок — и когти впились в добычу.

Кролик дёрнулся, пискнул. Горрек сжал челюсти — быстро, как учили. Хруст позвонков. Тишина.

Он стоял над своей первой добычей, тяжело дыша. Горячая, солёная кровь текла по подбородку. Его добыча. Его охота. Его.

— RRRAA! — Победный рык вырвался сам, детский ещё, ломающийся на высоких нотах. Но настоящий.

Хвост взлетел вверх в чистой, незамутнённой радости.

В ста шагах, за буреломом, Тагош медленно выдохнул.

Он следил за сыном с рассвета. От самого дома, через овраг, вдоль ручья, в глубину леса. Держался с подветренной стороны, двигался только когда Горрек