Леди Макбет Мценского уезда - Николай Семенович Лесков

Если бы Лесков писал ради развлечения читающей публики, он бы мог успешно развиваться в жанре ужасов. И, возможно, даже мастера кошмаров Гоголя «догнал бы и перегнал». Николай Семенович тонко чувствовал и умел передать страшное, мистическое, используя те же фольклорные источники, что и автор знаменитого «Вия».

Однако Николай Семенович не стремился развлекать. У него слишком душа горела за своих персонажей, живых людей, чтобы еще заботиться об удовольствиях неизвестного ему читателя и ради одной занимательности отказываться от правды жизни.

За это и корили его современники: дескать, что за человек этот Лесков – ничего хорошего вокруг себя не видит! Не щадит ни себя ни других. И в «Леди Макбет» изобразил какой-то нетипичный женский характер. К чему такие жестокие, невообразимые страсти?

Вероятно, в какой-то момент Лесков устал от криминальных хроник и решил создать собственную галерею праведников – отыскать и описать их. Словно бы во исполнение Божьего повеления, отданного, согласно Библии, Аврааму в Содоме: отыскать праведных, чтобы гневом своим Господь не погубил целый город.

Лесков задался той же идеей. Вот как он сам объяснил это, предваряя сборник рассказов о русских праведниках.

«Как, – думал я, – неужто в самом деле ни в моей, ни в его и ни в чьей иной русской душе не видать ничего, кроме дряни? Неужто всё доброе и хорошее, что когда-либо заметил художественный глаз других писателей, – одна выдумка и вздор? Это не только грустно, это страшно. Если без трех праведных, по народному верованию, не стоит ни один город, то как же устоять целой земле с одной дрянью, которая живет в моей и твоей душе, мой читатель?

Мне это было и ужасно, и несносно, и пошел я искать праведных, пошел с обетом не успокоиться, доколе не найду хотя то небольшое число трех праведных, без которых “несть граду стояния”…»

В лесковский цикл о праведниках входят рассказы: «Однодум», «Несмертельный Голован», «Инженеры бессребреники», «Очарованный странник», «Левша», «Шерамур», «Человек на часах».

В библейской книге Притчей Соломоновых упоминаются двадцать три качества праведника, по которым можно его распознать. Возможно, этим списком и руководствовался Лесков, начиная свою галерею удивительных портретов. И, верный своей постоянной правдивости, написал он их, опираясь на реальную жизнь, то есть ничего не выдумывая.

Своими рассказами писатель Лесков то обличал, то будоражил совесть людей, подзаплывшую основательно жиром, поросшую плесенью. Лесков видел в литературе хорошее средство, чтобы содрать эту корку и, обнажив человеческие души, омыть их жгучими слезами – очистить и возродить к лучшей, более правильной жизни.

Но ведь в XIX веке все лучшие русские писатели работали в этом русле: литература создавалась под знаменем служения обществу, ради воспитания и всеобщей пользы. В чем же особенность Лескова, что делало его таким «неуютным», неудобным автором?

Все сознавали, что имеющиеся в обществе социальные недуги следует лечить. Вот только способы лечения предлагали разные. По этой части Лесков очень сильно расходился во мнении со своими современниками. Если общество в массе своей грезило революцией, наполнялось прагматизмом, атеизмом и нигилизмом, то Лесков никакой пользы в нигилизме не находил. Классовые различия в людях не признавал, не собирался отвечать требованиям масс и вообще заниматься какой-то социальной инженерией, а проповедовал идею деятельного и самоотверженного добра. Семейная близость со священнической средой (родственники Лескова со стороны отца были священнослужителями) заставляла его искать в духовной сфере ответы на сложные вопросы. Хотя иной раз он сам над этим мягко подшучивал, относясь к христианскому учению с той же иронией, с какой относился к нему русский народ.

Например, в повести «Однодум», опубликованной в 1879 году, Лесков излагает историю «библейского социалиста» Алексашки Рыжова, который, сделавшись квартальным в городе Солигалич, никогда взяток не брал. Удивительную праведность этого феноменального персонажа другие герои повести объясняют так:

«– Библии начитался.

– Ишь его, дурака, угораздило!

– Да; начитался от скуки и позабыть не может.

– Экий дурак! Что же теперь с ним сделать?

– Ничего не сделаешь: он уже очень далеко начитан.

– Неужели до самого до «Христа» дошел?

– Всю, всю прочитал.

– Ну, значит, шабаш.

Пожалели и стали к Рыжову милостивее. На Руси все православные знают, что кто Библию прочитал и «до Христа дочитался», с того резонных поступков строго спрашивать нельзя; но зато этакие люди что юродивые, – они чудесят, а никому не вредны, и их не боятся».

Квартальный Рыжов «чудесит» – даров не берет, живет на одно свое законное жалованье. («Виданное ли дело? Как такое возможно?» – изумляется его начальник.) Он честен, правдив, перед высокими чинами не гнется, не выслуживается, ничего для себя не выгадывает!

Здесь Лесков перекликается с Достоевским. В романе «Идиот», опубликованном в 1869 году, Федор Михайлович высказывал ту же мысль: обыкновенному человеку просто не под силу во всем следовать заветам Христа, а если и попытаешься, то сочтут либо лицемером, либо сумасшедшим. Как всякий идеал, заветы эти для жизни бывают неудобны, недостижимы, но стремиться к ним необходимо.

Осознавая это, Лесков отвергал модный в те времена нигилизм, хотя в некоторых кругах он считался единственным и лучшим способом реформирования общества. Не только отвергал, но даже иронически высмеивал:

«– Бездельники! Что ж, они думают, зачем они собираются у вас?

– Им кажется, что они делают революцию».

Самые злые свои романы «Некуда» и «На ножах», за которые Лесков прослыл «реакционным», писатель настолько подчинил идее неприятия нигилизма, что кое-где ради «простодушного натурализма» пожертвовал художественностью, отчего сам впоследствии эти романы недолюбливал.

Так и получалось, что ругал ли он кого (и нигилистов, и государство), либо хвалил (любимых своих праведников) – он во всяком случае был «неуютен», резок.

Шершавый язык

Отдавая должное необыкновенно богатому лесковскому словарю, критики писателя всё равно ругали: мол, для чего таким излишне замысловатым, причудливым языком пишет? Что это, к примеру, за странные слова: «мелкоскоп», «буреметры», «непромокабли», «ногавочки»?

Эти неологизмы в народном стиле Лесков придумал для своего сказа о Левше.

Самое интересное – простые люди из народа хорошо все придуманные выражения понимали: «коверканье» слов, ёрническое упрощение было для них естественно. Зато образованной публике, привыкшей к чистой литературной речи, всё это «скоморошество» претило.

Вот некий критик М. О. Меньшиков пишет о Лескове: «Язык Лескова, пока к нему не привыкнешь, кажется искусственным и пестрым. Как некогда венецианцы, делая набеги на Восток, отовсюду привозили что-нибудь для своего собора Св. Марка… так и Лесков в постройке своего языка: он обобрал, кажется, все сокровищницы и кладовые русской речи. Стиль его неправилен, но богат и даже страдает пороками богатства