Порука - Иосиф Бенефатьевич Левицкий

стула. В эти минуты он забывает даже о том, что его ждут другие дела, трудные и запутанные, и не все из них будут доведены до статьи двести восемнадцатой.　

Обвиняемая Озерская пожелала ознакомиться со всеми материалами вместе с адвокатом. И случилось так, что в следственный изолятор прислали Алексея Алексеевича.　

— Ты недолго с ней, — сказал следователь Егор Лукич Хмара, — а то у меня времени — ни-ни.　

— Хорошо, — пообещал адвокат.　

Когда дежурная, немолодая женщина в сержантских погонах, ввела Лену в следственную камеру, сердце Алексея Алексеевича дрогнуло от неожиданности. Он не предполагал увидеть здесь совсем еще юную девушку.　

— Я не желаю знакомиться с делом, — ровно отчеканила она следователю.　

— Но вы же просили защитника? — удивился Хмара.　

— Извините, Егор Лукич, мне советовали там… — она кивнула головой на дверь, — и я попросила… А теперь вижу, что незачем посвящать в вашу стряпню еще одного человека.　

Алексей Алексеевич сидел, положив руки на шершавую, в чернилах, крышку стола, и с интересом слушал разговор следователя с обвиняемой.　

— Что же вы молчите? — сердито обратился Хмара к адвокату. — Разъясните ей…　

Алексей Алексеевич глянул девушке в глаза. Они были продолговатые, синие-синие, и их взгляд проникал в самое сердце: не надо, ничего не надо разъяснять…　

— Я прошу вас, Егор Лукич, оставьте нас одних, — сказал он. — Нам надо переговорить.　

— Пожалуйста, — сдвинул плечами Хмара, не скрывая своего недовольства, и вышел из камеры.　

Лена мельком глянула на адвоката и подошла к зарешеченному окну, откуда был виден клочок неба над крышей следственного изолятора.　

— Сегодня с утра прояснело, и вдруг надвинули тучи, — с сожалением сказал Алексей Алексеевич.　

Лена несколько минут молча смотрела в окно, потом обернулась к адвокату.　

— Мне надоел Хмара, и вы просто молодец, что выставили его…　

— Он показался мне лишним.　

— Мы тоже здесь лишние.　

— Поэтому давайте поподробнее разберемся с предъявленным обвинением.　

Она чуть наклонила голову в сторону, грустно глянула в окно и неожиданно быстро согласилась:　

— Давайте…　

Он понимал, что перед ним преступница, что с ней надо держаться как можно официальнее. Но ничего поделать с собой не мог. Она как-то не походила на воровку, была такой, как все девушки. Нет, не совсем такой, чем-то особенным отличалась от них…　

Они просидели около трех часов. Он читал историю ее преступления страницу за страницей, а она молча следила за ним глазами.　

После этого он еще раз побывал в следственном изоляторе, хотя особой надобности в этом не было. Материалы дела он знал, ничего нового не добавилось, и все-таки он попросил разрешение на свидание.　

Свидание состоялось, как и в прошлый раз, в следственной камере. Лена пышно взбила золотистые волосы, лицо ее было оживлено, и ничто не напоминало о неволе. О ее преступлении они не говорили. Он рассказал ей о новых кинофильмах, которые шли в городе, попытался завести разговор о ее будущем. Но Лена недовольно оборвала его, и ему ничего не оставалось, как замолчать. Видно, не надеялась на скорое освобождение. Теперь, когда она свободна, такой разговор должен состояться. Девушке надо помочь найти свое место в жизни. И он непременно поможет ей.　

3

Он увидел, что она пошевелилась, и тут же подошел.　

— Не пора ли домой, Лена?　

Она подняла прищуренные, чуть припухшие глаза:　

— Неужели я задремала?　

— Я жду вас минут пятнадцать.　

Девушка подхватилась, взяла свой рюкзак, готовая идти. Но куда?　

— Идемте ко мне, — предложил Алексей Алексеевич. — Домой.　

Она посмотрела на него долгим испытывающим взглядом.　

— А прилично ли это будет с моей стороны?　

Вместо ответа Алексей Алексеевич взял у девушки туго набитый рюкзак, и они пошли рядом по улице.　

Вечерело. Солнце спряталось за горизонт, и дома погружались в сумрак. Лена смотрела на прохожих с любовью — она соскучилась по людям, обыкновенным мужчинам и женщинам, спешившим домой с работы. А ведь совсем недавно, несколько часов тому назад, она маялась в камере. И если бы не этот худенький, остроносый Алексей Алексеевич, еще неизвестно, что было бы с ней… Но сейчас все позади, она совершенно свободна. Стоит только пожелать, и можно оставить своего попечителя посреди тротуара. Но ей никуда уходить не хочется. С ним хорошо, спокойно.　

— И чего это вы возитесь со мной, Алексей Алексеевич? — неожиданно спросила Лена и почувствовала, как дрогнула его рука.　

— Мой долг позаботиться о вас, Лена.　

Долг? Она не поняла, что это значит. Хотя, возможно, у них такой порядок — заботиться о бездомных. Но она не маленькая, и сама подумает о себе.　

— Спасибо, Алексей Алексеевич, вы мне ничего не должны. Наоборот, я — вам.　

Он уловил недовольство в ее голосе. Ей надо сказать правду — не только долг, а и нечто другое руководит им. Но разве об этом скажешь здесь, в уличной толчее? И потом неизвестно еще, как воспримет его признание Лена. И он сказал совсем не то, что думал:　

— Мой долг прежде всего в том, чтобы оградить вас от компании дружков.　

— Я же говорила, что их у меня нет.　

— Пусть будет так… Но вы должны начать все сначала.　

— Что мне надо делать?　

— В первую очередь — слушаться меня.　

— Кто же вы такой для меня? А, вспомнила, вы говорили, что были комсомольским секретарем на заводе, поэтому у вас привычка воспитывать…　

— Угадала, поэтому, кроме того, я окончил юридический институт. Правда, заочно, но кое-чему научился…　

— А я в институт не попала: на первом же экзамене срезалась.　

— Почему же вы не пошли работать?　

— Работала. Рассыльной. Но бросила: начальник на каждом шагу приставал…　

— А Шумный к вам тоже приставал?　

— Я не знаю его, — недовольно ответила она, опуская голову и вся как-то сжимаясь.　

Фонари все не зажигались, и они шли по темной улице, казавшейся узкой и не такой людной, как обычно, когда она просматривается из конца в конец. Алексей Алексеевич неясно различал девушку, не чувствовал ее настроения и не знал, о чем заговорить с ней еще.　

— Что же вы замолчали, — иронически спросила она, — или у вас уже пропало желание перевоспитывать меня?　

— Нет, Лена, — просто сказал он. — Я помогу вам: устрою на завод.　

— Пожалуй, можно попробовать: хуже не будет.　

Он вдруг с силой сжал ее локоть — как может эта девчонка сравнивать несравнимое!　

— Мне больно!　

Если бы она рассердилась, попыталась освободиться или уйти, он не стал бы ее удерживать, бросил бы рюкзак вслед, и пусть катится… Он еще крепче сжал ее локоть и злым, срывающимся голосом выкрикнул:　

— О тюрьме и о тех, кто вас толкнул туда, забудьте! — и, помедлив, требовательно добавил: