Расходящиеся тропы - Егор Сенников

Власть в Директории переходит к Симону Петлюре, вскоре после этого он объявляет войну Советской России – по сути, это просто констатация факта, война идет уже давно. В феврале Булгаков получает «какую-то записку», идет отметиться – и попадает под мобилизацию сил Директории как врач. В том же феврале Владимир Набоков примеряет сапоги уходящего в Белую армию кузена Юрия Рауша фон Траубенберга; тот рвется в бой, вслед за ним Набоков задумывается о том, чтобы записаться добровольцем.

Через неделю после этого Рауша убьют: пулеметная очередь снесет ему полголовы, когда он понесется на врага на коне.

Булгаков за дни в петлюровских войсках успеет столкнуться со страшным: увидит, как солдаты жестоко убьют еврея на улице. После этого он заболеет и долго не сможет встать. Сцена эта будет преследовать его до конца жизни.

Буря гонит обоих из дома.

Булгаков переживает занятие Киева большевиками, но остается в городе – хоть и боится мобилизации. Всячески от нее уклоняется – и сумеет протянуть до августа, когда город отобьют деникинские войска. Мобилизации к белым он уже не избежит – и буря понесет его: осенью Булгаков окажется на Кавказе, в составе деникинских войск, подавляющих Чечню.

Набоков в это время уже не в России. 15 апреля 1919 года на корабле «Надежда» он покинул ее навсегда.

К осени Владимир проделал путь в Англию через Стамбул, Афины и Гавр и осваивается в Кембридже: играет в футбол и теннис, его бесят сокурсники, фанатеющие по Ленину и большевикам.

12 ноября 1919 года он пишет:

Будь со мной прозрачнее и проще:

у меня осталась ты одна.

Дом сожжен, и вырублены рощи,

где моя туманилась весна,

где березы грезили, и дятел

по стволу постукивал… В бою

безысходном друга я утратил,

а потом и родину мою.

На следующий день в газете «Грозный» выходит статья Булгакова «Грядущие перспективы». Он пишет:

Безумство двух последних лет толкнуло нас на страшный путь, и нам нет остановки, нет передышки. Мы начали пить чашу наказания и выпьем ее до конца.

Они оба правы.

Интермедия I

В те дни мой дом – слепой и запустелый —

Хранил права убежища, как храм,

И растворялся только беглецам,

Скрывавшимся от петли и расстрела.

И красный вождь, и белый офицер —

Фанатики непримиримых вер —

Искали здесь под кровлею поэта

Убежища, защиты и совета.

Окно расплывается в тумане теплой крымской ночи. Света мало, зато много теней. В доме общаются двое – всклокоченный бородатый поэт, человек немного не от мира сего, и коммунистический авантюрист, еще недавно сумевший почти на полгода захватить власть над европейской страной. Поэт читает свои стихи: и что-то есть такое в его глазах, в манере читать, во взгляде, что заставляет прожженного циника проникнуться и смягчиться к похожему на льва поэту.

Было? Не было?

А это не так и важно. Мы знаем эту историю из третьих рук: о ней рассказывал Роман Гуль, писатель и издатель. 1923 год, берлинская редакция «Новой русской книги». Некая гостья просит встречи с редактором – профессором Александром Ященко. Тот выходит, и женщина достает письмо – от Максимилиана Волошина. «От Макса?!» Да, от него. И вот Ященко листает страницы, одну за другой, читая длинное многостраничное сообщение Волошина о жизни в Крыму во время террора, когда те из белых, кто не успел сбежать от наступающих большевиков на последних пароходах, находили свой конец – кто на морском дне в затопленной барже, кто в подвалах, кто просто на улице.

К письму прилагается сборник «Стихи о терроре» с просьбой опубликовать его там, где Ященко сочтет нужным и возможным. Поэзия Волошина на любителя, но, кажется, именно в годы Гражданской ему лучше всего удается ловить время, процеживать его и превращать в строчки на бумаге. Лихорадка времени остро чувствуется в стихах.

Собирались на работу ночью. Читали

Донесения, справки, дела.

Торопливо подписывали приговоры.

Зевали. Пили вино.

С утра раздавали солдатам водку.

Вечером при свече

Вызывали по спискам мужчин, женщин,

Сгоняли на темный двор,

Снимали с них обувь, белье, платье,

Связывали в тюки.

Грузили на подводу. Увозили.

Делили кольца, часы.

Говорит Волошин и о том, что именно в его доме нашел пристанище на время террора Бела Кун, один из руководителей убийств, совершенных в занятом красными Крыму. Волошин рассказывает, что он почему-то понравился венгру – и иногда Кун разрешал ему вычеркивать из расстрельных списков некоторые фамилии.

Венгерский коммунист еще недавно, в 1919 году, смог захватить власть над Венгрией. Он надеялся превзойти Ленина и доказать ему, что не он один в состоянии устроить революцию. По Будапешту ходили «ленинские мальчики», Lenin-fiúk, настоящая банда, собравшаяся стихийно, но подчинившаяся коммунистическому министерству внутренних дел. Знакомые типажи – кожаные куртки, рабочие кепки, маузеры, торчащие из-за пазухи. Их куратор – Йожеф Черни; к группировке крайне близок Тибор Самуэли, бывший журналист и социалист, который во время Первой мировой войны быстро оказался в русском плену и провел три года в Сибири, но с революцией воспрял. Вместе с Куном они смогли стать представителями венгерских военнопленных (тех из венгерских офицеров, кто не хотел служить коммунистам, Самуэли приказал повесить). Помимо кожанки и нагана у Самуэли была еще одна важная в те годы символическая броня – он «Ленина видел»; с вождем пролетариата они встречались в Москве на Первомае 1919 года. И с его благословением направились в Будапешт – там 21 марта была провозглашена советская республика.

Победа венгерского пролетариата до сих пор не требовала какой-то особой цены. Но теперь придется пролить кровь. Не нужно бояться крови. Кровь – сталь: укрепляет сердце, укрепляет пролетарский кулак. Кровь сделает нас сильными. Кровь приведет нас к истинному миру коммунизма.

Так Самуэли проповедовал кровопролитие венгерским рабочим.

Венгерский коммунизм продержался немногим больше четырех месяцев – с ним Антанте удалось быстро справиться, залить кровью, расстрелять из пушек. Большую часть «ленинских мальчиков» (и самого Черни) повесили. Самуэли расстреляли. Бела Кун сбежал. Сначала в Вену. Иные члены советского правительства направились в Париж или Берлин.

Куна интернировали австрийские власти, но связь с Москвой помогла ему вырваться из заключения – советский нарком Литвинов сумел договориться о вывозе венгерского коммуниста в Петроград. Далее – в Москву.

Крым пал осенью 1920 года. Ленин подумывал об амнистии сдавшихся белых офицеров и тех, кто работал на Врангеля, но потом в Москве возобладало мнение, что это