Собрание сочинений. Том 1. Трактаты и наброски - Яков Семенович Друскин

К тому времени судьба, от года к году, постепенно окружила его людьми, которые на полтора десятилетия впредь станут, каждый по-своему, его интеллектуальными и духовными единомышленниками: в 1918-м это окажется будущий писатель и философ Л. С. Липавский, в 1922 году – будущий писатель А. И. Введенский, потом, в 1925-м – Д. И. Хармс; вскоре тут же появятся Н. М. Олейников и Н. А. Заболоцкий.

Похоже, что литературное творчество Друскина было инициировано первыми литературными опытами его друзей. Очевидный пример: стихотворение Введенского «Галушка» (1925), в котором строчки «Хрипит наш мир 〈…〉 он сдох вы знаете он сдох» [так! без знаков препинания. – В. С.] откликаются в одном из ранних произведений Друскина, названного им «Сдох мир» (1927–1928).

Последующее творчество Друскина, Введенского, Хармса, Липавского – экстракт взаимных перекличек сюжетов, тем, мотивов, лексики, воплощавшихся в том числе в посвящениях своих текстов друг другу и прямых творческих диалогах. Чрезвычайное обилие соответствующих примеров достойно специального исследования, здесь неуместного. Достаточно лишь привести выборочный перечень общих для этих авторов мотивов, явленных в их произведениях: время, мир, мгновение, чудо, несуществование, пространство, вечность, бессмертие, страх, Бог…

В 1933 году продолжение интеллектуального и творческого общения Друскина и его друзей, происходившего на протяжение второй половины 1920-х и начала 1930-х годов, Липавский предложил запечатлеть в своеобразной «стенограмме», которая получила наименование «Разговоры» [6]. Этот текст, помимо разнообразия тем «разговоров» и реакции на чтение участниками друг другу своих произведений, дает представление и об эмоциональной атмосфере их дружеского общения.

Всё это рухнуло. Не в одночасье, но постепенно: расстрелян НКВД Олейников (1937), пропал без вести на фронте Липавский, умер на пересылке арестованный Введенский (1941), умер в тюремной больнице Хармс (1942).

Как отмечено выше, в 1941 году Друскин обратился памятью к 1911 году, в том числе к моменту, когда он впервые явственно ощутил: в мире присутствует смерть. Обращение к давно прошедшему времени (мотивы смерти и времени с тех пор во всю последующую жизнь Друскина станут в его дневниковых записях систематически сопутствовать друг другу [7]) стимулировало феномен своеобразного воскрешения им утраченных друзей (и родных: сначала отца, ушедшего в 1934 году; впоследствии – мамы, в 1963-м). Оно воплотилось в «неумолкаемых» мысленных (систематически фиксируемых в дневниках) разговорах-воспоминаниях о друзьях и родителях и во «встречах» с ними в чрезвычайном обилии снов – по существу, в параллельной жизни Друскина, которую, по пробуждении, он тотчас интерпретировал в присущих ему этических, философских, религиозных категориях.

В 1975 году, подытоживая результаты постоянно осмыслявшихся им в течение предшествовавших сорока лет утрат, Друскин сформулировал их, эти результаты, как – всякий раз – возрастание «радиуса жизни» [8]. Смерть, всегда вызывавшая поначалу естественные уныние и печаль, вскоре оказывалась побудителем интеллектуальной работы, интенсивной рефлексии, творческой жизни.

Схожее явление – в эссе и трактатах Друскина. Завершение очередного сочинения (так сказать, «кончина» = окончание текста) оживлялось им, иногда сразу или через некоторое время, переписыванием, переделкой – и не однажды, а по нескольку раз; эта работа оказывалась произведением хоть и несущим следы предшествовавшего, но всё же новорожденным.

Смерть следовала за Друскиным, но, парадоксальным образом, вела неотступно – до поры – к жизни.

Валерий Сажин

Яков Друскин

Трактаты и наброски

1

Соседний 〈мир〉

И нет конца и нельзя остановиться / и всё выходит так что нет перерыва / и как вода течет и находя препятствие во льду / и небо серое / и отсюда трамваи на мосту идут медленнее / и самый мост удлинился и стал скучным / и на мосту по перилам идет мальчишка и если он упадет в Неву то разобьется о камень и лед и потонет в воде / и лед идет и стукнулся лед о лед и лед раскололся и на льду камни и кирпичи и от камня до камня и от кирпича до кирпича по бесконечности / и еще лед на лед нашел и пошел лед под лед и вышел из-под льда и пошел дальше / и течет Нева и нефть на Неве: / масло синее и узоры и лоскуты и голова кружится и можно свалиться в Неву вниз головой и разбить голову о камень и лед и потонуть в воде и кирпичи на льду и осколки кирпичей на льду и от кирпича до кирпича и от осколка до осколка – бесконечность и мост тянется и удлинился и трамваи идут медленнее и гранитные перила у Невы я лежу на перилах холодно небо серое больше ничего нет.

〈1927–1928〉

2

Суббота

I

Ранним утром вставши, светлое увидев небо

Ровную линию увидев, полное протяжение

Неподвижность души почуял, равное пребывание

Сам себе равен стал, с самим собой совпадаю.

II

С самого утра был я весь жидкий

Переливались внутренности, грязи хлюпали

Но предпринял я героическое усилие

Грязи высохли и весь подсох я.

III

Вижу как застывает ход пешеходов движение реки трамваев

Вязкая линия высохла, тень осталась.

А по бокам возвышаются тверди – земная, небесная

Вижу движение кончавшимся серая тень осталась.

IV

Мягкое тесто ровное тянется сплошной линией

Скользких форм нету, пузыристости тоже

Мягкое тесто ровное выпуклости произвольные

К рукам не липнет, где хочу нажму трону.

〈1927–1928〉

3

Душевный праздник

«На что человеку целый мир, если он повредит своей душе?»

Я жил много лет, что-то делал, думал, писал и вдруг увидел: меня не было. Где я? Где моя душа?

Я увидел что-то простое, настолько простое, ясное, очевидное, что сейчас я не могу даже понять, как я не видел этого раньше, как я мог жить, не видя этого. Это простое, ясное, очевидное – моя душа. И это чудо: чудо – душа; чудо, что я столько лет не видел этого чуда; чудо, что я мог жить, не видев этого чуда; чудо, что я увидел чудо.

Это так просто: подумай о своей душе. И еще: «подумай о своей душе» – это и есть душа. То есть: когда я думаю о своей душе, я и имею ее. Думать о своей душе – это мысль. Но душа не мысль, даже не мышление, не думание, душа больше, чем мысль: душа думает и имеет мысль. И всё же: