Собрание сочинений. Том 1. Трактаты и наброски - Яков Семенович Друскин

У меня сейчас тяжелая радость или радостная тяжесть. Как будто я впервые заметил: у меня есть душа.

Я увидел новое простое и радостное, но по другую сторону новой радости печаль: о том, что было и уже не будет.

Иерография, «Закон и первоначальное» – всё это представляется мне сейчас очень сложной, но ненужной ничтожной постройкой. Зачем всё это, когда сказано так ясно, просто и хорошо:

ПОДУМАЙ О СВОЕЙ ДУШЕ.

Когда я пошел сейчас на кухню мыть руки, я вспомнил, как совсем еще недавно, вчера медленно и спокойно ходил ночью на кухню, за окном брал что-нибудь поесть, потом не торопясь ходил в коридоре, касался крючка 4, 8 или 16 раз, я любил ночь, тишину, медленность, неторопливость. Теперь всё это прошлое: я буду ходить на кухню, буду ходить по коридору, но уже не так, как вчера. Я тот же и уже не тот же.

Когда есть важное и главное, то одно, а там, то есть раньше, в множестве одно, но одного-то, кажется, и не было.

Какой-то круг: то, что я прежде думал, – инвариантная система в множестве состояний, то есть одно в множестве, сегодня увидел: одного-то и не было, только сегодня нашел. Но есть и другое – то, что раньше видел; тогда одно и другое и снова инвариантная система – одно в одном и другом. Но сегодня увидел: одного-то и не было, только сегодня нашел его. Но есть и другое…

Если приму целиком то, что увидел вчера, мне будет жалко прежнего: философии, если придется от нее отказаться. И снова круг: видя Его волю, зачем рассуждать о другом? Но, видя другое, не могу не рассуждать о нем.

Но это уловка: если я брошу курить и прочее, если я приму всё и не будет дурных мыслей, помешает ли мне это заниматься «Законом и первоначальным», иерографией, философией? Да, помешает.

Иерографический релятивизм, инвариантность в этом релятивизме, категориальный сдвиг, устранение причинных отношений, несовпадение-извращение, наркотики, Шурин пример с чудом, глупые положения, неумение вести себя в обществе, правила поведения, нарушения их…

Как будто бы и раньше всё это я знал, так казалось мне: Бог, бессмертие, примат практического разума. И это было не отвлеченное знание, а вполне конкретное. Но сейчас узнал еще более конкретное. Раньше был я, мое поведение, моя философия. И хотя я всегда знал то, что я знал, то есть понимал, чувствовал, ощущал, всё же отделял себя от себя, от своего поведения. Я думал, что я и моя философия одно и то же. И вдруг я увидел, что не одно и то же.

Приятное примешивается к ложному, и принимаешь его за истинное.

Я думаю, я решаю, я оправдываю и думаю, что мои мысли, мое решение, мое самооправдание и есть я. Но оказалось, что это не я. Выходит, что я не понимал примата практического разума.

Я отвергал человека. Нет, я ушел так далеко от человеческого, что, когда оглянулся и увидел человеческое, оно оказалось так далеко от меня и показалось мне близким и нужным, и я стал отрицать то, что знал раньше.

Если Бог в том, чтобы думать о своей душе и любить ближнего, то я не знал Бога.

Я думал о Боге и не думал о душе. И мне казалось, а может, и действительно было понимание, и откровение, и великая радость, когда я сливался с Первоначальным. Иногда и люди служили поводом этого слияния. Но не было любви к людям, но к Первоначальному и Закону в людях.

Тот мир открывался мне и в иных формах, когда земные причинные связи потускнели и теряли свою необходимость, обыкновенные предметы становились новыми, прекрасными и радостными – они сохраняли то, что у нас всегда теряется, – постоянную новизну: они всегда были и оставались новыми. И это было реально, как стол, за которым я сейчас сижу, и еще во много раз реальнее.

Тот мир со всеми его предметами, людьми, со всем, что невозможно и назвать, был во мне, это был истинный реальный мир, истинно реальный. Гуляя, бывая в гостях, разговаривая с людьми, исполняя неприятные тяжелые обязанности, находясь с самим собою, я был в нем – в том мире, и он был во мне. И когда Бог послал мне второй мир, и он был во мне и я в нем, хотя в пространстве и отделенный от меня, – пространства не было.

Я созерцал тот мир: я был в нем, я был им, и он во мне. Я был как в стеклянном корабле.

Я был один, пока Бог не дал мне второго мира, но я не знал, чем он был, что́ он был. Он был далекое и чужое и стал жалким и близким. Но и во втором мире я не вышел из себя, из своих границ, оставался один. И душа моя наполнилась печалью, и плакала, и жаждала близкого и жалкого. И я подумал о своей душе, о добре и зле, о людях, стал сомневаться, потерял дорогу, стою на распутье и не знаю, куда мне идти.

В трамвае поругались пьяные рабочие. Вагон остановили, одного из пьяных толкнули, и он вылетел на улицу. Он поднялся и стал жаловаться, просить; он чувствовал себя несправедливо обиженным: – почему вытолкнули только его, а второго пьяного оставили? Он без конца повторял, что пьяного тоже надо выбросить из вагона так же, как и его. И так он был мне противен, этот дурак, с его обидой, – человек.

Я связан со всем, нет меня отдельного. Я – часть всего – всё. А моя душа? Её нет, потому что всё одно и я – всё. Снова выскочил из мира.

Я нашел. Я потерял свою душу.

По понедельникам и четвергам я еду в фабзавуч утром в 7 часов в автобусе. Большей частью встречаю тех же людей.

У штаба садится молодая женщина лет 23–24. Ее провожает муж или, скорее, любовник лет на 10–15 старше ее, аккуратный, размеренный чиновник. Он подводит ее к автобусу, усаживает, целует руку, потом, наклонив голову набок, уходит, помахивая тросточкой. Всю дорогу она сидит не двигаясь, грустная. И я проникся уважением к греху: к грешнику, к слабости грешника, который не может устоять перед грехом, к человеческой слабости.

Кончился мой душевный праздник.

12–17 сентября 1928 〈1960-е〉