Искушая любовь - Сара Адам

— Тридцать восемь недель, первые роды, — отчеканивает парамедик, перекрикивая шум. — Давление скачет, пульс нестабильный. Сердцебиение плода падает. Возможно, отслойка плаценты.

От услышанного внутри всё сжимается. Несмотря на то, что я вижу и принимаю участие в появлении новой жизни ежедневно, каждый раз дыхание всё равно перехватывает.

— Будем кесарить, — решает дежурный врач, подоспевший к нам в коридоре.

Из-за принятого решения мы резко разворачиваем каталку около родильного зала и несёмся по коридору в сторону операционной. Одна из медсестёр уже держит в руке баллон с кислородом. Кто-то кричит в рацию:

— Экстренное кесарево! Готовьте вторую операционную!

Я бегу рядом, придерживая капельницу. Смотря на пациентку, сердце сжимается от её бледного, как простыня, лица. Пухлые губы будущей матери подрагивают, но она даже не кричит – и это пугает сильнее всего.

Двойные двери распахиваются, и мы влетаем в операционную. В одно движение я скидываю халат и натягиваю перчатки, закрывая лицо маской.

— На счёт три, — командует кто-то, и мы перекладываем женщину на хирургический стол. Простыня на ней тут же меняется на стерильную, открывая живот и нижнюю часть грудной клетки.

— Сердце плода почти не прослушивается, — говорю я, глядя на ленту КТГ, когда мы крепим датчики. — Нужно поторопиться.

Времени ставить эпидуральную анестезию нет, поэтому анестезиолог готовит наркоз. Одна из медсестёр тем временем обрабатывает живот роженицы антисептиком – широкими, быстрыми мазками.

— Скальпель. Разрез по средней линии.

Разрез, второй, третий. В воздухе витает характерный запах металла, крови и стерильных материалов.

Пока каждый занят своим делом, я перемещаюсь к голове пациентки. Мониторы рядом пищат, указывая на работающее сердце женщины с перебоями.

Напряжённая атмосфера вокруг давит. Я столько лет в медицине, но стать холодной и не сопереживающей так и не смогла. Для меня по-прежнему каждая роженица и малыш – как первые.

Это волнение и ощущение того, что ты ответственен за целых две жизни – непередаваемо.

Разве душа может потемнеть, если ты помогаешь появиться на свет крохе? А что может быть лучше и вкуснее молочного запаха младенца? Счастливых глаз матери при виде своего малыша?

— Головка пошла, — слегка нервозно говорит хирург. — Щипцы.

Младенца извлекают быстро. Маленькая синюшная девочка не издаёт ни крика, ни вздоха. Медсестра перерезает пуповину, а я сразу же тянусь за амбу-маской для искусственной вентиляции лёгких. Стоящая рядом реанимационная медсестра, как всегда, на подхвате. Мы с ней хорошо сработаны и обычно читаем мысли друг друга заранее, предугадывая следующие действия.

Хирурги продолжают зашивать мать, а мы изо всех сил боремся за жизнь ребёнка: укладываем её на подогреваемый столик и начинаем компрессии грудной клетки, продувая лёгкие через специальную маску вручную.

Но сердце малышки не запускается. Никакой реакции. Только тишина и мерный писк аппаратуры.

Минуты тянутся, как вечность…

— Нет сердцебиения. Асистолия, — констатирует неонатолог (прим. автора: врач-педиатр, специализирующийся на уходе за новорождёнными детьми), глядя на монитор.

— Продолжаем, — выдыхаю я сквозь стиснутые зубы.

Внутри меня нарастает отчаяние: новорождённой не помогает ни адреналин, ни интубация вместо ручной вентиляции лёгких. Грудная клетка девочки поднимается и опадает, как будто она жива. Но сердцебиения – нет.

— Достаточно, — наконец, тихо произносит неонатолог.

По ощущениям, в палате замирает всё.

— Время смерти новорождённой: шестнадцать сорок две.

«Время смерти новорождённой: шестнадцать сорок две».

Я молча выпрямляюсь, как натянутая струна. На моих руках умер ребёнок, едва ли успевший родиться. Эта девочка не увидит своих родителей и никогда не вырастет.

Её душа вернулась обратно туда, откуда пришла...

Мы не смогли её спасти.

Я не смогла!..

Лежащая на операционном столе мать ещё не знает, какое горе случилось в их семье. Всю свою жизнь она будет винить нас в том, что мы не смогли спасти её ребёнка.

Но мы пытались... Пытались...

Дальнейшая работа идёт по инерции и в гнетущей тишине. Анестезиолог контролирует давление матери, хирург зашивает её послойно. Я убираю инструменты, меняю простыни, отмываю лотки от крови. Всё – на автомате и машинально. Стараюсь не думать. Отключить голову и просто выполнять работу без единой эмоции.

Через полчаса операция заканчивается, я помогаю перевести мать в реанимацию, контролирую показатели, проверяю обезбол и сопровождаю её с анестезиологом. После этого с женщиной остаются другие девчонки-медсёстры: они начнут капать препараты, наблюдать за дыханием и следить, как она выходит из наркоза.

А я, вернувшись в операционную, оформляю документацию и заполняю протокол по неонатальной смертности. Когда вся работа проделана, спрятавшись в туалете, снимаю окровавленный халат, маску и перчатки.

Склонившись над раковиной, я остервенело мою руки, стирая невидимую грязь. Тру ладони до боли, стараясь не смотреть в висящее напротив зеркало.

Не хочу видеть свои глаза. И тщательно подавляемые слёзы тоже. Внутри клокочет обида на несправедливость этого мира.

Медики – не боги, они не всемогущие. Но всё же...

Вряд ли я перестану корить себя за каждую ушедшую душу.

— Ты в порядке? — спрашивает неожиданно вошедшая коллега, и я вздрагиваю, поняв, что не заперла дверь.

— Делла, ты выложилась по полной. Не вини себя, — мягко успокаивает она, понимая, как тяжело пережить смену, когда теряешь ещё не начавшуюся жизнь.

— Всё нормально, — кивнув, выключаю кран с водой и отхожу в сторону. Сейчас не до эмоций, мне необходимо закончить смену. — Спасибо, Мэл.

«Время смерти новорождённой: шестнадцать сорок две» — слова без конца продолжают воспроизводиться эхом в голове, как бы я ни старалась их прогнать.

Всех, кто принимал участие в тяжёлых родах, собирают в комнате отдыха на короткое собрание. Нас подбадривают, говорят шаблонное: «Вы сделали всё, что было в ваших силах». И, как всегда, сообщают, что штатный психолог доступен по внутреннему номеру, если кому-то потребуется помощь.

Не знаю, каким образом я ещё не свихнулась после подобных дней. Ведь каждая мать или ребёнок, которых мы не сумели спасти, откладываются огромными рубцами на сердце.

Из-за длительного перерыва мне было ужасно сложно влиться обратно в коллектив и рабочий график, но иного выхода не было. Я сама решила вернуться.

Оставить Джона и прожитые месяцы на Аляске вместе с ним. Поэтому стиснув зубы – улыбаемся и пашем.

Задумывалась ли я о том, каким чередом пошла бы моя жизнь, прими я предложение Грея? Как жила и чем занималась, если бы не сбежала тогда на рассвете?

Первый месяц я размышляла об этом каждую грёбаную минуту. А потом поняла: нет смысла