Тарья берёт своё - Анна Ледова

Сама вижу. Жить хочешь, значит, и с остальными условиями согласишься. А дам я тебе больше, чем просто жизнь, — ещё и одарю. Дар мой непростой, не всякому под силу. Зато сумеешь с ним совладать — и все дороги тебе будут открыты. А знаешь какой? Ну, сама уж сообразишь, ежели и меня признаешь.

— Вы… Жадная Барыня?

На этот раз старуха расхохоталась визгливо, жутко и долго не могла успокоиться.

— Баря́тинская Аграфена Ларионовна, — жёстко сказала она, резко оборвав смех. — А ты, правнучка, теперь моей наследницей станешь. В первый раз сама за тебя всё сделаю. За тебя дар использую, выживешь. А заплатишь мне тем, чем сейчас на меня зыркаешь безо всякого почтения… Видеть хочу, как ты, отродье нагулянное, дикая кровь, остальных моих Барятинских за причинные места ухватишь. Вот смеху-то будет, если потомков моих, всю эту чистую магическую породу, безвестная инородка наконец к ответу за всю их слабость и немощь призовёт. А то сколько ж можно род позорить…

Скрипнула дверь и в проёме засиял неуверенный огонёк лучины. В его жёлтом свете белёсый призрачный силуэт истончился, но не исчез полностью, прикинувшись лунным светом.

— Даша, ты спишь? А я тебе водички принесла… Это я, Мила… Даша, попей…

На мой лоб лёг мокрый платок, а по растрескавшимся губам потекла живительная влага. Врач Запольский был прав: на последней стадии промежутской пагубы лечить и поить больных уже не стоит — это лишь усилит страдания и продлит агонию. Добрый ребёнок об этом не знал, просто хотел помочь мне.

Милочка взяла меня за руку — и не побоялась же. Впрочем, чего огневику бояться, даже неинициированные устойчивее простых людей, у них защита в крови.

— В первый раз сама всё сделаю, — снова скрипнул старухин голос. Милочка даже не дёрнулась, и я готова была поклясться, что слышу его лишь я. — Здоровье, что ль, у кого забрать?.. Хотя нет, эта дрянь любое здоровье загубит. Заберу для тебя не-болезнь, чтобы по новой не заразилась. Да хотя б и у этой, вот уж вовремя огневичку принесло. А кожа-то у девчушки как хороша — чисто фарфор… Тебе пойдёт.

— Что… ты…

— Ты поспи, Даша… — прошептала Милочка. — Я утром ещё приду.

Напоенная долгожданной водой, я то ли уснула, то ли потеряла сознание, не разобрав и половины из того, что бормотала при этом старуха.

Наутро никто не пришёл.

И я почему-то не умерла.

Я видела, что делает с людьми промежутская дрянь. Четыре месяца я наблюдала одну и ту же картину: озноб в первые сутки, ломота в костях вплоть до неспособности встать и страшные язвы на второй день, обезвоживание на третий, а потом жар, отказ лёгких, почек, сердца… Четвёртые сутки не переживал никто.

А я почему-то не умерла…

Проснувшись, я ещё некоторое время ворочалась в постели. Пока не сообразила: у меня есть силы ворочаться. Шевелиться. Дышать.

Жить.

Недоверчиво замерев, я осторожно начала проверять жизненные функции. Пошевелила пальцами ног. Рук. Со страхом потянулась к лицу, памятуя о страшных язвах на щеках, едва не разъевших их до кости — по крайней мере, именно так это ощущалось вчера…

Нос был на месте. А кожа на щеках была гладкая, ровная. И я легко смогла открыть глаза.

Нет, кажется, болезнь всё же не прошла бесследно… Видела я всё чётко, но слева будто что-то мешало. Точнее, обзор был ограничен… моим собственным носом? Скосив глаза влево, я вдруг чётко увидела переносицу и правое крыло носа. И на этом угол обзора заканчивался.

Я прикрыла глаза и машинально потёрла веки, но пальцы левой руки вдруг провалились в пустоту. Справа под натянутым веком привычно ощущалось выпуклое глазное яблоко, слева же… Слева не было ничего.

Пустая глазница. Провал, окаймлённый двумя беспомощными дряблыми складками.

«А заплатишь тем, чем сейчас на меня зыркаешь безо всякого почтения»…

Я оцепенела, чувствуя, как нарастает паника. Вчера слова старухи не показались мне чем-то значимым, да и сама она мыслилась сном больного разума… Всё же не сон. Вытащила с того света, как и обещала… И взяла свою жестокую плату.

Замерев и отчаянно оттягивая момент осознания потери, я вдруг ощутила кое-что ещё. По моим венам струилось что-то тягучее, спелёнатое. Приятное. Хотелось с хрустом потянуться и выпустить это наружу. А ещё рука светилась непривычно ярко. Я поднесла к лицу запястье, стараясь не думать о том, что видимый мир заметно растерял в объёме, и с удивлением уставилась на свой родовой браслет.

Барятинские презрительно называли его «браслетом полукровки» — слишком уж бледный и невыразительный по сравнению с их яркими и заметными «украшениями». Лёгкое свечение одной прерывистой полоски на правом запястье — под кожей, не на ней. У моего отца, князя Романа Барятинского, браслет и то был свит из десятка замысловато переплетающихся линий, хотя он даже не глава рода.

Сейчас же сияние было заметно сразу, даже при свете дня. И полосок теперь было три.

Я сосредоточилась на родовой метке, ощущая тепло от неё, а ещё какое-то небывалое единение с…

С чем, я так и не успела понять: дверь выбило стеной огня, а наполненный яростью, отчаянием и чистой, неприкрытой ненавистью голос резанул по ушам.

— Что ты сделала с Милкой, тварь⁈. Она не должна была заболеть! Не могла!..

Барич Александр Ланской ворвался в комнату, и перед моим лицом застыл пышущий жаром сгусток огня.

— А дальше, дорогуша, внученька моя Дарья Романовна, разбирайся сама, — прозвучал над ухом ехидный голос старухи.

— Та́рья, — скрипнула я зубами.

«Тарья́», — робко подала голос вогульская княжна, встрепенувшись в закоулках нашей совместной с ней истерзанной души.

Часть первая

Заложница. Глава 1

Семью годами ранее.

Ко́ндинское, па́уль Сартынья́, 1927 год

Пожалуй, случилось всё до банального глупо и просто. Вылетевшая на встречку фура с задремавшим водителем, плотный поток в правой полосе — некуда увильнуть, ночь, яркая вспышка фар перед глазами, глухой удар, лобовое столкновение… А после оглушительная тишина.

Каким бы опытным водителем ты ни был, а олени на стаж не смотрят.

И вот так я, Таша Алексеевна Романо́вич, тридцати одного года от роду, кажется, и закончилась.

А потом снова вспыхнул свет. Тот свет. И олени пришли на ум не просто так — надо мной плясали в диком хаотичном танце раскидистые рога. Па́нты, вдруг всплыло в памяти. Потому что мохнатые, поросшие серебристой короткой шерстью… Или