Целина от нас не убежит - Арсений Громов

В октябре мою тетрадь смотрели на кустовом совещании и рекомендовали форму к распространению по станции. Я тогда этому обрадовался и объяснял Клавдии Никитичне, отчего это правильно, и был, между прочим, прав.

Теперь мои сотые лежали в области, на обороте разнарядки, против четырёх фамилий.

Мягкая пахота — это условный гектар, к которому приводят всякую работу, чтобы разную работу можно было складывать. Складывать я умел. Я взял чистый лист, выписал в столбик четыре числа и сложил их так, как складывал их всю осень: четыреста двенадцать и семьдесят пять сотых, триста восемьдесят девять и сорок, триста пятьдесят один и пять, двести четырнадцать и шесть. Вышло тысяча триста шестьдесят семь гектаров и восемь десятых.

Столько эти четверо напахали за один год. Четверо, поимённо, каждый со своим остатком, снесённым в следующую строку.

Работа эта никуда не денется. Ни один гектар из тысячи трёхсот шестидесяти семи не перестанет быть нужен оттого, что человека, который его пахал, отправили пахать в другое место. Поля останутся на месте, сроки останутся на месте, и в мае эту работу раскинут по тем, кто не уехал. Раскидывать её будет график, к которому меня не позовут. И где-то в этом графике, в конце очереди или в середине, стоит колхоз «Путь Ильича», у которого нет ни одного своего трактора и который до сих пор считался в станции хорошим заказчиком по той единственной причине, что заявки ему писал человек, умеющий считать в сотых.

На стене против стола висел лист, повешенный мною второго числа. Строк на нём стояло четыре:

крыша скотного двора — накрыть до распутицы;

кожа на хомуты — разнарядка райпотребсоюза, шорник в Никольском;

расценки на весенние работы — утвердить правлением до начала работ;

семена — четыреста два при потребных шестистах сорока.

Я взял карандаш и приписал пятую: заявления — четыре, к десятому. Потом посчитал дни. До десятого их выходило шесть, из них три уйдут на дорогу и на людей, и это значило, что расценки я на этой неделе не поставлю, а не поставлю расценки — правление соберётся во второй раз в марте с одним вопросом вместо трёх.

Севка Гущин прибежал сам, часу в шестом. Он не постучал и не поздоровался. Спросил от двери:

— Егор Кузьмич, сундук брать?

Ему было восемнадцать лет, и он с ноября носил отцовский ремень поверх телогрейки, потому что своего не нажил. Он стоял, набирая воздух, и красный был не от мороза.

Я перевернул приложение цифрами вниз.

— Сундук-то тебе куда, Сева?

— Туда. Мне мамка велела спросить у вас, потому что вы человек знающий. Я говорю: там палатки. А она говорит: в палатке сундук и нужен.

— Не знаю, Сева. Я там не был.

— Вот и я не знаю. — Это его, похоже, устраивало. Он сел к столу и придвинул бланк.

Разряда своего он не помнил, специальность записал «тракторист», а потом стал спрашивать, писать ли, что он и на прицепе работал. Кончилось тем, что бланк заполнил я, а он подписал и подул на подпись, чтобы не смазать. Расписывался он с нажимом, по-школьному, и «Гущин» у него вышло крупнее, чем «Всеволод».

Уже в дверях он обернулся.

— А правда, что там ночью пашут, с фарами?

— Не знаю.

— А я думаю, правда. — Он взялся за скобу и застегнулся одной рукой, не отпуская её. — Пружину я взял. Она у меня в мешке, отдельно.

Никита Сазонов пришёл затемно, когда я вешал замок. Он снял шапку, прочитал бланк, спросил, где число, поставил число и подпись, надел шапку и вышел. Ни до, ни после он не сказал ни слова, и я решил, что понимаю почему.

Понимал я неправильно, но выяснилось это на другой день.

К ночи в папке лежало два заявления.

* * *

Во дворе МТС стояли семь машин на зимнем ремонте, и на двух из них висели бирки.

Бирка — это фанерка с проволочной петлёй, и на фанерке химическим карандашом номер и одно слово. На двадцать восьмой и на тридцать первой было написано «отгрузка». Обе стояли собранные и укрытые, и людей возле них не было: работали у остальных пяти. От этого во дворе выходило так, что весь шум шёл с одного края, а другой край стоял чистый и тихий.

Пахло горелым маслом и палёной ветошью, и снег у ворот был выбит до земли, а земля — до жирной черноты.

Гречко сидел у себя, в пальто и без шапки, и гранёный стакан у него стоял на пачке нарядов, потому что пресс-папье в этом кабинете не водилось с довоенных лет.

— Пал Палыч, поменяйте Дроздова.

— На кого? — Гречко не поднял глаз от наряда.

— На Шумкова. Разряд у него не ниже.

Гречко поставил стакан и положил карандаш поперёк наряда.

— Шумкова я не отдам. Разряд у него и правда не ниже. За ним материал по трём ведомостям, и решения по нему нет. Пока решения нет, я его никуда не отправлю. Отправлю — под этим будет моя подпись. Ты этого хочешь?

— Нет.

— Дальше.

— Дальше некого.

— Вот и я говорю.

Он взял наряд и повернул ко мне так, чтобы я видел. В наряде против отгрузки шла графа замены, и графа стояла пустая.

— Сюда я вписываю фамилию. — Он повернул наряд ко мне ещё на четверть оборота. — Не мнение, не просьбу, не «прошу учесть». Фамилию. Ты мне её назови, и я впишу.

Я молчал. Вписать в эту графу можно было кого угодно, и всякий, кого туда впишут, окажется хуже того, кого из неё вычеркнут.

— Ты пойми, что уходит. — Гречко отодвинул стакан и накрыл наряд ладонью. — Уходят не две машины. Уходят две машины и четыре человека, которые эти машины знают. Я мог бы послать железо и приложить к нему кого попало. Через месяц оттуда придёт акт, и придёт он не в область, а мне на стол.

— Снять с этого списка можно вообще?

— Одно. Настоящее медицинское основание.

— У Дроздова его нет.

— Нет.

Он посидел, покрутил стакан, потом придвинул стул и сел плотнее, хотя сидел и до того.

— Привезёшь бумагу — приму. Спрашивать не стану.

В кабинете было слышно, как во