Аэропорт отложенной жизни - Алексей Андреевич Корнелюк

— Ладно.

— Илья.

— Что?

Она долго молчала. Я слышал в трубке больничный шум: шаги, далёкий кашель, какой-то металлический звон, мамино невнятное бормотание на фоне. Больницы всегда звучат так, будто где-то в соседней комнате разбирают человека на детали и не могут найти инструкцию.

— Только не приезжай злым, — сказала Лена. — Пожалуйста. Я знаю, что у тебя много всего к нему. У всех много. Но если ты приедешь и начнёшь...

— Что начну?

— Делать то, что ты делаешь.

— А что я делаю?

— Превращаешь боль в шоу.

Я хотел ответить красиво. Желательно больно. У меня был талант доставать из кармана фразы, как ножи, и резать ими людей, которые имели наглость знать меня слишком хорошо. Но в этот раз нож застрял. Может, потому что она была права. Я действительно превращал боль в шоу. В шутку, сцену, монолог, грязный анекдот, фразу для книги, которую всё равно не дописывал. Если боль не оформить, она выглядит слишком беспомощно. А я с детства не выносил беспомощности — особенно своей.

— Я постараюсь, — сказал я.

— Не постарайся. Просто приезжай.

Она отключилась. Я остался у входа с телефоном в руке. На экране висело уведомление от дочери. Соня. Двенадцать лет. «Пап, ты в воскресенье сможешь?» Сообщение пришло вчера в 18:13. Я его прочитал в 18:14. Сейчас было 18:57 следующего дня. Почти сутки я носил в кармане маленькое детское ожидание и делал вид, что оно ничего не весит. Я открыл чат.

«Соня, я улетаю к дедушке. Он заболел. Вернусь — напишу».

Слишком сухо. Стер.

«Сонечка, прости, что не ответил. У меня тут...»

Тоже стер. «У меня тут» — любимая фраза взрослых трусов. У меня тут работа. У меня тут проблемы. У меня тут сложный период. У меня тут жизнь, дочь, подожди в коридоре, папа сейчас разберётся со своей великой внутренней помойкой и обязательно выйдет к тебе чистый, добрый, с подарком. Я заблокировал телефон. Вот так у меня решались многие проблемы: экран гас, и я на несколько секунд становился человеком без долгов. Удобная технология. Спасибо прогрессу. Внутри терминала было тепло и ярко, как в желудке у огромного зверя, который питался паспортами, кофе, слезами и пластиковыми контейнерами с курицей. Я прошёл через вращающиеся двери. Они втянули меня внутрь с мягким, деловым равнодушием. Аэропорт не спрашивал, готов ли я. Он вообще ничего не спрашивал. Он просто переваривал.

У стойки регистрации уже стояла очередь. Я занял место за женщиной с чемоданом такого размера, будто она собиралась не лететь, а переселять народ. Чемодан был бордовый, замотанный пищевой плёнкой в три слоя, как труп в плохом криминальном сериале. Женщина лет сорока пяти — может, пятидесяти, такие лица возраст не показывают, они показывают количество чужих просьб — держала в одной руке пакет с надписью «Подарки», в другой телефон, плечом прижимала к уху второй телефон и одновременно пыталась ногой подвинуть чемодан. На ней была куртка с меховым воротником, хотя на улице стояла мягкая осень, и дешёвые золотые серьги, которые дрожали каждый раз, когда она говорила.

— Мам, я уже в аэропорту, — говорила она в телефон. — Да взяла я таблетки. И тонометр взяла. И носки шерстяные. Мам, ну какие котлеты, я в самолёт не могу котлеты... Да взяла я котлеты! Господи, взяла!

Я невольно посмотрел на её пакет. Из него действительно пахло котлетами. Домашними. Агрессивными. Такими котлетами, которыми можно не только накормить, но и доказать любовь, перекрыть обиду, заткнуть дырку в отношениях, убить малейшую возможность лёгкости. Женщина заметила мой взгляд.

— Что? — сказала она, прикрыв трубку ладонью.

— Ничего.

— Пахнет?

— Заботливо.

Она прищурилась.

— Это вы сейчас пошутили или нагрубили?

— Я сам не понял. Обычно у меня выходит два в одном.

— Очень удобно, наверное.

— Не очень. Люди обижаются раньше, чем я успеваю выбрать жанр.

Она вдруг фыркнула. Не засмеялась даже, а именно фыркнула — коротко, устало, почти против воли. Потом снова приложила телефон к уху.

— Мам, я не с каким-то мужиком разговариваю, я в очереди стою. Нет, не знакомлюсь. Мам, мне сорок шесть лет, я могу разговаривать с мужиками в очереди без намерения выйти за них замуж.

Я отвернулся, чтобы не улыбаться слишком заметно. Аэропорт был полон таких обрывков чужих жизней. Обычно я их коллекционировал. Писательская болезнь: подслушивать, подсматривать, превращать живых людей в материал, чтобы потом не иметь с ними дела по-настоящему. Правда, писателем я давно себя называл только в те дни, когда нужно было объяснить, почему у меня нет нормальных денег, нормального режима и нормального лица на семейных фотографиях. Когда-то я действительно писал. В школе — стихи. Позже — рассказы. Потом начал роман. Потом работу. Потом брак. Потом развод. Потом, кажется, себя. Всё начиналось бодро и заканчивалось папкой на рабочем столе: «Новое_финал_точно_последний». В этой папке лежала вся моя личная кладбищенская архитектура: первые главы, планы, заметки, обрывки диалогов, фразы, которые казались гениальными ночью и жалкими утром. Я сохранял их, как некоторые сохраняют старые билеты: доказательство, что когда-то хотел куда-то поехать. Очередь двигалась медленно. На табло над стойками горели номера рейсов. Мой был там. Город, время, статус: «Регистрация открыта». Нормальные слова. Обычные. Успокаивающие. Я даже выдохнул. Зря. Телефон снова завибрировал. На этот раз сообщение от бывшей жены.

«Ты Соне ответил? Она ждёт».

Я закрыл уведомление, не открывая. В этом был весь я: человек, который летит к умирающему отцу, но не может ответить живой дочери. Очень духовно. Почти роман воспитания. Только воспитание где-то потерялось, остался роман о мудаке среднего возраста с ручной кладью. Женщина с бордовым чемоданом наконец докатилась до стойки. Я оказался достаточно близко, чтобы слышать.

— У вас перевес, — сказала сотрудница регистрации. Молодая, гладкая, с лицом профессионально убитого ангела. Таких девушек аэропорт выращивает в своих светящихся недрах: они умеют улыбаться людям, которые на них орут, и ненавидеть человечество без морщин.

— Сколько? — спросила женщина.

— Девять килограммов.

— Не может быть.

— Может.

— Девушка, там вещи для ребёнка.

— Перевес от этого не уменьшается.

— Какие вещи? — не удержался я.

Женщина повернулась ко мне.

— А вам зачем?

— Я переживаю за судьбу бордового материка.

— Очень смешно.

— Мне тоже так показалось, но я готов сомневаться.

Она снова фыркнула. Сотрудница регистрации посмотрела на