Его пленница. На грани ненависти - Дарья Милова

Я остаюсь сидеть, сжимая простыню в руках, и понимаю страшное — в его «моя» нет ни капли фигуральности. Это не игра, не метафора. Это — факт.

И что-то внутри меня шепчет: ты даже не хочешь этому сопротивляться.

Вадим здесь не просто мужчина, он как стихия: давит, захватывает, ломает контроль, и его «ты моя» звучит как приговор и клятва одновременно.

Глава 14. Ева

Кабинет Астахова пахнет кофе, кожей и чем-то ещё… дорогим, но не притворно. Большое окно в пол, свет режет глаза, хотя снаружи пасмурно.

Я сажусь в кресло напротив него. Он не суетится, не записывает ничего сразу. Просто смотрит. И это раздражает больше, чем если бы он начал засыпать меня вопросами.

— Как ты себя чувствуешь сегодня, Ева? — наконец спрашивает он, спокойно, как будто мы встретились на чашку чая.

— Нормально, — отвечаю, опуская взгляд на свои руки. На ногте трещинка, цепляется за подлокотник. — А вы?

Он слегка улыбается краем губ. Не так, как улыбаются вежливые люди. Так, будто я только что сказала что-то о нём, а не просто вернула вопрос.

— Я здесь не для того, чтобы говорить о себе, — мягко отрезает он. — Ты знаешь, зачем тебя прислали?

— Да, — вздыхаю. — Чтобы вы сделали из меня примерную дочь.

— А ты хочешь быть примерной дочерью?

Я поднимаю глаза. Его взгляд не отводится. Чистый, прозрачный, но в нём есть что-то… цепкое.

— Нет, — говорю честно.

Он откидывается на спинку кресла, сцепляет пальцы.

— Хорошо. Значит, мы можем говорить о том, кем ты хочешь быть на самом деле.

Я нервно усмехаюсь.

— Вы не испугаетесь?

— Я редко пугаюсь, Ева.

— А если я скажу, что хочу быть человеком, который никому не принадлежит? — бросаю я, проверяя его реакцию.

Астахов чуть наклоняет голову, как будто рассматривает редкий экспонат.

— Никому… или просто не твоему отцу?

— Разницы нет, — отрезаю я. — Я устала быть чьей-то собственностью.

Он медленно, почти лениво проводит пальцами по подлокотнику кресла.

— Твоя мать… говорила почти то же самое, когда я встретил её в первый раз.

Моё сердце на секунду сбивается с ритма.

— Вы… знали её?

— Мы… работали, — отвечает он, и в его голосе нет ни капли смущения. — Она была необычной женщиной. Я видел в ней то, чего никто другой не видел.

— И что же вы видели? — спрашиваю, но внутри уже всё колется, будто мне лучше не знать.

Он улыбается чуть шире, но без тепла.

— Потенциал.

Это слово проскальзывает в моей голове, как лезвие.

— Потенциал для чего?

— Для влияния. Для силы. Для того, чтобы стать тем, кем она могла быть… если бы позволила себе.

— И что с ней стало? — я прищуриваюсь.

Он не отвечает сразу, а потом медленно произносит:

— Она сделала свой выбор.

В голове гул, как перед грозой.

— И вы хотите, чтобы я… тоже сделала какой-то выбор?

— Я хочу, чтобы ты поняла, — он наклоняется вперёд, его голос становится ниже, тише, — что твой выбор уже делают за тебя. И если ты не начнёшь играть — ты будешь пешкой.

— А если я уже играю? — выдыхаю я.

В его взгляде появляется что-то опасно-одобрительное.

— Тогда тебе нужно правильное партнёрство.

— Например? — я прищуриваюсь. — Что именно нужно, чтобы выжить в моём окружении?

Астахов чуть склоняет голову, как будто обдумывает, стоит ли отвечать прямо.

— Контроль. Но не только над другими, а прежде всего — над собой. Над реакциями, эмоциями, импульсами.

— А если я не хочу всё это контролировать? — я опираюсь локтем о подлокотник. — Если мне нравится быть… неудобной?

— Тогда ты должна понимать, к чему это приведёт, — его голос тихий, почти ровный, но в нём слышится предупреждение. — Каждый выбор несёт последствия.

Я усмехаюсь, но внутри что-то цепляется за его слова.

— Вы говорите так, будто я играю в шахматы.

— Ты играешь, — спокойно отвечает он. — Просто не всегда понимаешь, кто твой соперник.

Он смотрит на меня пристально, не моргая, и от этого взгляда хочется отвернуться. Но я не отвожу глаз.

— И что мне делать?

— Решить, чего ты хочешь на самом деле. И кем готова стать ради этого.

Повисает тишина. В окне серое небо, в кабинете слишком тепло, и мне кажется, что мы давно уже ушли куда-то слишком глубоко.

Я выдыхаю, чуть откидываясь в кресле.

— Мы, кажется, отклонились вообще от нашей изначальной темы.

Он чуть улыбается краем губ.

— Возможно, но иногда именно в таких отступлениях и скрываются ответы.

Я поднялась из кресла, ноги будто ватные, и вышла в коридор. Дверь кабинета закрылась за спиной, но слова Астахова остались где-то в голове… хотя, если честно, они потерялись в гуле другой мысли.

Секса.

С ним.

С Морозовым.

Я шла по коридору и видела перед глазами только его лицо, то, как напрягается линия челюсти, когда он злится. То, как пальцы сжимаются в кулаки, будто он готов разорвать воздух. И как он смотрит — серым, ледяным, будто может сломать одним взглядом.

Мне этого мало.

Мне хочется больше.

Хочется довести его до точки, где он потеряет контроль. Сбросит эту свою маску охранника, эту вечную сдержанность и холод, и покажет, что внутри он такой же бешеный, как и я.

Я знаю, как это сделать.

Я знаю, какая кнопка у него слабая.

Уже дома зеркале отражается тело, и я улыбаюсь — да, это сработает.

Накидываю прозрачное парео только для вида и иду вниз. Шаги медленные, почти ленивые, но внутри уже предвкушение.

Бассейн сверкает под утренним солнцем. Вода тянет, как магнит.

Я сбрасываю парео, ныряю, а когда выныриваю — чувствую, что кто-то уже наблюдает.

Я знаю, кто.

Вадим.

Глава 15. Вадим

Вечер уже лег на двор, вода в бассейне подсвечена снизу, и её поверхность светится, как жидкий неон. Я выхожу на террасу, закуриваю и собираюсь просто пройти мимо… но вижу её.

Ева.

В воде.

Мокрая кожа, чёртово крошечное бикини и движения, от которых кровь идёт быстрее. Она плывёт к бортику, и фонарь выхватывает изгиб её спины, блеск капель на ключицах.

— Беда, — выдыхаю почти сквозь зубы, и это не прозвище, а приговор.

Она поворачивает голову, зацепляет меня взглядом из-под мокрых ресниц.

— Что?

— Я сказал — беда. Ты. — Я делаю пару шагов ближе. — Ходячая катастрофа в трёх кусках ткани.

Она ухмыляется, подплывая к бортику, и опирается на него так, что грудь чуть приподнимается над водой.

— А что, нравится тебе моя