Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков

— Что донесете ей? Совершенно нет. Вы человек другого теста, не тот, кто разносит по углам. Это же видно. Что касается наших последующих отношений с Диной — конечно, я не собираюсь причинять ей боль. У меня стратегия — засушить отношения. Они сами сойдут на нет, вот увидите, без слез и всех этих ваших болезненных драм. Она просто увидит, что я не тот — и сама меня бросит.

— А ведь я всего-то и натворила, что картошку пережарила, — улыбнулась Марина, чувствуя, что накатывает слабость. — Но тут явились вы и разверзлись бездны. Яков, да вы чудовище.

— И Иосифу, кстати, тоже молчок. Он как-то тает от нее, от Динки-то, но хорошо, по-дружески так. Еще вызовет меня на дуэль, — и весело вдруг вскричал. — А у нас и славной пары дуэльных пистолетов не найдется!

— Я найду вам эту пару, поверьте, — сказала Марина. — И на выстрелах буду болеть за Иосифа, не сомневайтесь!

— Поговорили о еде — и захотелось есть. Составите компанию?

Джейкоб стервятником кинулся к холодильнику, с каким-то неприличным веселием принялся накладывать на тарелку котлеты, холодные, склизкие — «а вот и Динкино послание со скал!» Его оживление было неожиданным, неприятным: ведь только что человек объявил о предстоящем расставании с Киселевой. И не то чтобы она близка, но было больно. Отказавшись от предложения разделить стол — была голодна, но есть в эту минуту решительно не могла, тем более с ним — Марина вернулась на второй этаж. Поднималась, все думая о его словах, о морских скалах и корабле. Неужели Яков не шутит? Неужели она несет Иосифу гибель? Как только ему такое в голову могло прийти?

5.

Хлопнула бутылка шампанского. Влага разбежалась по хрустальным бокалам — в старом серванте их, неразбитых, нашлось четыре. О прошлом сервиза на двенадцать некогда персон хорошо был осведомлен Яков: «один из них я расколотил самолично». Оставшиеся бокалы, по его словам, были «сосланы на дачу, как декабристы на заклание», по этой причине «их тоже можно бить, списаны Бергами практически в утиль». Но тут же добавил: «Это была шутка, если кто не понял. Хозяйка нам головы оторвет, если угробим и эти».

А ведь их тоже было четверо, встречающих Новый 1963 год. В этом совпадении — четверо на даче и столько же звонких предметов в серванте — Дина, блюстительница примет, сразу же углядела добрый знак.

Исполнить бой новогодних курантов было доверено старому дачному приемнику. Совсем некстати Иосиф принялся искать в радиоприборе «голоса», на него шикнули: «Ося, не сейчас». Бродский послушно выловил советскую волну — тут-то и грянул бой кремлевских курантов. По традиции, под их переливы всем было должно встать. Чокаясь, смотрели не на бокалы, а друг другу в глаза — важный пункт новогоднего обряда. И Марина взглянула тогда на Иосифа — но быстро, тревожно, сразу же отвела взгляд.

Отвела, потому что вспомнился вдруг Стерлигов. Обожгло воспоминанием о глупой и мечтательной беспомощности, в которой пребывала год назад. Не могла смотреть на Осю сейчас — будто в глазах он разглядел бы то прошлое, стыдное новогоднее утро.

Бокалы осушили стоя же. Где-то вдали за окном празднично вскрикнула и рассмеялась женщина. Иосиф с некоторой церемонностью — будто был в пиджаке, но нет, лишь в накрахмаленной рубашке — дотянулся до нее, шепотом спросил:

— Что это было? Ты вся изменилась.

Двенадцать месяцев прошло, всего-то двенадцать. Снова взглянула на него, и снова мельком.

— Нет-нет, ничего!

Отвечала уклончиво, смотря куда-то вдаль, стараясь оживить уста праздничной улыбкой. Но в памяти все кружил и кружил, в ярких красках, Новый год — тот, прошлый, дикий… И насколько все же проще сейчас! Но ведь год прошел. Целый год.

— Ну, с Новым годом! — прокричал охмелевший Яша. — Ура, товарищи!

— С новым счастьем! — слабым эхом откликнулась и Марина.

И казалось, со счастьем все-то теперь будет просто. Ближе к последним дням декабря Басманова решилась окончательно — их свадьбе с Бродским быть. На вердикт, в какой-то мере, повлиял разговор с Яковом — она не разрушительница судеб, нет. Она докажет! Как и когда раскрыться Бродскому? Думать почти и не пришлось — снизошло, почти озарило: конечно же, в Новый год! Почему? Во-первых, это красиво — годовщина знакомства. Самое время огласить ответ, которого тот так давно добивался…

Секрет поведала только Динке — не собиралась кому-либо говорить, а тем более Киселевой, но уж так получилось. Марина долго крутила в голове, как рассказать дачной подружке о тяжелом разговоре с Виньковецким. Но лишь увидела ее распахнутые, искрящиеся ожиданием глаза, как все решилось само собой — Яша, конечно же, ее любит. «Любит?!» Динка надеялась на эти слова, и все же растерялась от категоричности вывода. Марина напирала: да, любит. Он и жениться готов, но ты ведь знаешь этих мужчин — тянут до последнего. Сыро, фальшиво, глупо — говорила и говорила что-то еще. И вот в потоке тех лживых слов и проскочила, прозвучала по-настоящему правдивая фраза: я ведь Осю тоже люблю. Весной поженимся…

— Поженитесь?! Ты ему сказала?

— Еще нет. — И, помолчав: — Знаешь, вот в Новый год и скажу…

Ее спонтанная, отчаянная ложь сыграла неожиданно — отношения Дины и Яши, нервные, балансирующие на грани разрыва, вдруг наладились. И кажется, Марина начинала понимать, почему: уверовав в ее ложь, Динка расслабилась. Перестала изводить Яшу подозрениями в нелюбви. Пропала свойственная ей в последнее время манера балансировать на грани истерики, вернулось легкое волшебство маленькой, яркой, оптимистичной блондинки. А следом — залюбовался ею и Яков. Однажды Марина увидела их из окна: стояли в зимнем саду под деревом, руки сплетены — и взгляды тоже. Они впервые, кажется, стали походить на влюбленную пару.

Но изменилось и что-то еще, в последние дни перед Новым годом: почувствовала это явственно. Иосиф ходил по-особенному оживленный, посматривал на нее загадочно. Списала это на предстоящее празднество и почти успокоилась. Но вот сейчас, когда сели к закускам, заметила вдруг, как Динка с Осей заговорщицки переглянулись. После Киселева выразительно взглянула на Марину: мол, чего тянешь, решайся! Басманова растерянно перевела взор на Яшу — тот смущенно ковырялся в винегрете.

Тут-то и пронзила мысль: Ося все знает! Динка — проболталась!

И это было катастрофой. Нет ничего хуже человеческих упований: когда вынуждена делать, что от тебя ждут. Новый год начался с темной ночи, и в ней от нее должны были изойти слова — долгожданные, важные, определяющие жизнь на годы вперед. Ося, он