Черные тени красного города - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

уже не было. А альтернатива слева была куда страшнее даже, чем ленинский большевизм: одержимая криминальной яростью толпа с шайкой маньяков во главе. Думаю, что в ноябре Шингарев и Кокошкин это уже понимали. Оставалась надежда на палочку-выручалочку: всенародный авторитет самого демократичного в мире Учредительного собрания.

Обстоятельства ареста

В истории ареста депутатов-кадетов заключена некая странность. Зачем было их арестовывать? На расстановку сил в «Учредилке» их арест никак не повлиял: Партия народной свободы с треском провалилась на выборах, получив 2 % (14 мест) в семисотместном собрании. Отменить «Учредилку» вообще большевики не решались до ареста кадетов (напомню, что Декрет о земле, принятый 26 октября II съездом Советов, провозглашал «передачу земли крестьянским Советам… до Учредительного собрания»; и само правительство народных комиссаров по-прежнему именовалось Временным); не решились и после ареста. Более того, складывается впечатление, что ленинская фракция большевиков держалась за прекрасную идею всенародной «Конституанты», видя в ней противовес угрожающему разгулу анархически-криминализированной толпы.

Кто инициатор ареста? Кто подписал ордер на неприкосновенных депутатов? Среди бумаг Петросовета и Совета народных комиссаров, выписанных до позднего вечера 28 ноября, ничего намекающего на такую санкцию не обнаруживается. Известно одно: арест осуществляли красногвардейцы под руководством некоего Гордона – как выяснилось, бывшего студента Кокошкина в Московском университете (колоритный штрих: ученик, предающий учителя). Впоследствии Гордон (по-видимому, этот) маячил в Питере в качестве комиссара одного из районов. Мелкая сошка.

Революция, на каждом шагу сопровождавшаяся криками о свободе, в первые же дни породила манию арестов. «Была какая-то эпидемия самочинных арестов», – вспоминает народный социалист Пешехонов еще о мартовских днях. Он же, сам того не замечая, объясняет причину: «На толпу, которая уже заполнила комиссариат, мои приговоры (отпустить под подписку. – А. И.-Г.) производили неблагоприятное впечатление. Я вынужден был держаться преднамеренно резкого тона… Только таким путем мне удалось поддержать свой авторитет… как представителя революционной власти». Агрессия масс требовала крови. Единственный приговор, который производил в Семнадцатом году «благоприятное впечатление» на толпу, был приговор смертный. Вот как в июльские дни матросы чуть не прикончили Чернова. Валяться бы ему с пулей в черепе под забором, если бы Троцкий не заговорил матросню революционными фразами.

Уже в июле самые радикальные вожди не контролировали вооруженную массу, в лучшем случае еле-еле ее сдерживали. Возможно, и ноябрьский арест депутатов был беззаконной «инициативой снизу», против которой правительство Ленина не смогло или не захотело возражать. Возможно и другое. Однопартийное большевистское (ленинское) правительство не продержалось и трех недель. Уже в середине ноября пришлось впустить туда левых эсеров, «максималистов» по названию и неисправимых террористов в душе. Сие означало сдвиг власти еще влево, в сторону ультрареволюции и беспорядочного террора, осуществляемого руками той самой бешеной толпы. Пост народного комиссара юстиции был отдан левому эсеру И. З. Штейнбергу. Может быть, он и был инициатором ареста? Это, во всяком случае, хорошо вписывается в левоэсеровскую стратегию хождения по лезвию ножа, презрения ко всем и всяческим нормам права. Через 8 месяцев левоэсеровские активисты Блюмкин и Андреев, занимающие вполне официальные посты в ВЧК, также вопреки всякому праву, «грохнут» в Москве германского посла Мирбаха. Так или иначе, событие 28 ноября было скорее проявлением беззаконной революционной анархии, нежели революционной власти.

Обстоятельства убийства

Под Новый год, к Святкам, обстановка в Петрограде была накалена, несмотря на крепкие морозы. Бастовали государственные служащие, декретом СНК были запрещены оппозиционные газеты, по заснеженным неубранным улицам ходили демонстрации – «даешь Учредительное собрание», «долой Учредительное собрание», – происходили стычки, лилась кровь. Матросы орали частушку: «Дайте ножик, дайте вилку, я зарежу Учредилку». В день открытия Учредительного собрания на углу Литейного и Захарьевской «братки» в бушлатах и шинелях под предводительством Дыбенко обстреляли демонстрацию, шедшую поддержать депутатов. Были убитые. Только к вечеру депутатам удалось собраться в Таврическом дворце. Едва набралось две трети состава; многих не хотели пропускать матросы и красногвардейцы. Правительство – Ленин и компания – нарочно опаздывали. Наконец пришли; Свердлов (председатель ВЦИК) зачитал с трибуны «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа» и потребовал утвердить советскую власть. Правые эсеры и меньшевики, составлявшие в зале большинство, засвистели, зашикали. Свердлов ушел, ушли народные комиссары, а за ними – депутаты-большевики и левые эсеры. Заседание продолжалось странным образом. Кворума не было; по залу разгуливали, сидели в проходах, лузгали семечки, курили и матерились революционные солдаты и матросы. Правые эсеры и меньшевики во главе с Черновым принимали закон за законом, прекрасно понимая, что исполнять их не будет никто. В третьем часу ночи матрос-анархист Анатолий Железняков знаменитой фразой «Караул устал ждать» окончил заседание. Утром 6 января матросы разгоняли пытавшихся проникнуть во дворец депутатов прикладами.

Этим же утром Народный комиссариат юстиции выдал ордера на перевод Шингарева и Кокошкина из крепости в Мариинскую больницу. Комиссару 1-го Городского района П. Михайлову было поручено обеспечить конвой; он перепоручил это дело П. Куликову, начальнику отряда бомбометальщиков. Куликов выбрал пятерых солдат, старшим назначил красногвардейца С. И. Басова. Впоследствии Басов утверждал, что при этом Куликов советовал ему с заключенными не церемониться, «а просто сбросить их в Неву». Басов поначалу недопонял; арестанты были доставлены в больницу и размещены в двух соседних палатах под охраной. Басов вернулся, доложил; Куликов обругал его, непонятливого, и послал за матросами.

К вечеру погода резко изменилась, повеяло оттепелью. Около 22 часов полтора десятка матросов кораблей «Ярославец» и «Чайка» вместе с тем же Басовым вошли в больницу, поднялись на третий этаж, двинулись по коридору, провожаемые взглядами посеревших от страха сестер милосердия. Сначала ворвались в палату Шингарева. Тот сидел на кровати и, по-видимому, молился. Матрос Крейс схватил его за горло, повалил на кровать. Шингарев успел крикнуть: «Что вы, братцы, делаете?» – но «братцы» несколькими выстрелами и штыковыми ударами заставили его умолкнуть. Потом пошли к Кокошкину. Он, как значится в материалах дела, «спал» (видимо, притворялся спящим: трудно предположить мирный сон под грохот выстрелов за стенкой). Тот же Крейс прижал его к кровати, а матрос Матвеев прикончил выстрелами в рот и в сердце. Засим матросы и Басов покинули больницу, не забыв прихватить кожаную куртку Шингарева.

Суда не было

Переполох в городе поднялся большой. Похороны убитых были превращены в демонстрацию. По приказу Ленина сформировали следственную комиссию в составе секретаря СНК В. Д. Бонч-Бруевича, народных комиссаров Штейнберга и Дыбенко. Политическое лицо тройки понятно: ленинец, левый эсер-максималист и анархистствующий большевик. Состав определил результаты: Басова и Куликова арестовали, а Крейс и Матвеев «разысканы не были». Они, конечно же, нигде не скрывались, просто «братки»-матросы отказались выдать своих. Впрочем, народные комиссары не очень-то и настаивали. Обстоятельства убийства вполне выяснились из показаний арестованных и свидетелей. Ленин объявил следственной комиссии благодарность и распустил ее. Ожидался суд. Но потом пошло-поехало: февральское наступление немцев, Брестский мир, ссора большевиков с левыми