Пламенев. Книга 4 - Юрий Розин

Я, признаться, был удивлен такой оценкой, но от изначальной цели не отошел:

— Может быть, посоветуешь мне что-нибудь?

Червин покачал головой.

— У меня для тебя нет советов, Саша. Никаких. Ты идешь своим путем. Жестким. Чистым. Глупым, может быть, с точки зрения выгоды. Но своим. Продолжай так же. Найдешь еще семь — хорошо. Не найдешь — значит, не судьба, или время еще не пришло. Каждая неудача, каждый отказ — они тебя не ломают. Они тебя проверяют. И показывают тебе же, насколько твоя цель вообще кому-то нужна, кроме тебя самого. Это и есть самый ценный опыт. Делай, как делал. Медленно, но верно.

Я смотрел на него, на его изрезанное шрамами лицо, на культю. На человека, который выжил в огне, потерял руку, три четверти людей и все равно держал власть в ежовой рукавице, не позволяя ей выскользнуть.

Его слова не были похвалой или лестью. Это была сухая констатация факта.

— Понял, — сказал я, и в этом коротком слове было больше, чем просто согласие. Это было принятие его оценки, его взгляда на вещи. — Спасибо.

— Не за что, — отмахнулся он, и его взгляд снова стал деловым, острым. — Теперь иди. У меня дела. И у тебя, полагаю, тоже.

Кивнул, развернулся без лишних слов и вышел из кабинета, мягко прикрыв за собой тяжелую дверь.

Вышел из «Косолапого Мишки», и прохладный мартовский воздух ударил мне в лицо, смывая спертость трактирной залы. Дышалось глубоко, пахло талым снегом, лежавшим грязными комьями в тени домов, и едкой угольной гарью из бесчисленных труб. Я свернул в знакомый проулок, затем в другой.

Дверь в квартиру Гриши была закрыта. Я постучал, прислушался — тишина. Достал свой ключ, щелкнул замком и вошел в знакомую прихожую.

Ничего не трогал, только прошел к столу, заваленному документами. Достал из внутреннего кармана куртки обрывок чистой бумаги и короткий, остро заточенный карандаш. Написал четко, без лишних завитушек: «Завтра вечером, в семь. Моя квартира. Собери отряд. На полчаса, не больше. Для обсуждения. С.»

Положил записку на чистое место в центре стола, придавил пустой глиняной кружкой, чтобы не улетела от сквозняка. Постоял секунду, убедился, что она хорошо видна. Развернулся, вышел, снова защелкнул замок.

Семь человек. Плюс я. Плюс Пудов, если считать его связным, глазами и ушами. Мало. Смехотворно мало на фоне того, что назревает. Но для первого настоящего разговора — достаточно.

Нужно понять, что у них в головах на самом деле. Не только про силу, деньги и перспективы. Про дисциплину. Про готовность слушать приказы, даже тяжелые. Про умение молчать. Завтра это прояснится.

Домой, на квартиру Червина, я шел быстрым шагом. В прихожей скинул потную от дневной дороги куртку, сапоги. Заполнил жестяной таз холодной водой из ведра у печки, обтерся с головы до пят грубым полотенцем, смывая липкую пыль дорог и стойкий запах конюшни, въевшийся в кожу.

Переоделся в чистую простую рубаху из мягкой ткани и темные штаны. Те самые, о которых Аня как-то обронила, что они мне «идут» — с тех пор я выделял их среди прочих.

Проверил кожаную сумку через плечо. Все на месте, все в порядке.

На улице еще держался хмурый, серый свет угасающего дня. Я застегнул другую, более тонкую городскую куртку и вышел, направляясь к лавке скобяных товаров.

Колокольчик над дверью прозвенел высоко и звонко, когда я вошел. Густой запах ударил в нос — струганное дерево, сырая кожа, металлическая стружка и сладковатый лак. Тимофей Игнатьевич поднял голову от стойки, где что-то ковырял тонким шилом.

— Саша! Здорово! — Его лицо расплылось в широкой, искренней улыбке. Он отложил инструмент, вытер руки о фартук и сделал шаг навстречу. — Ты же в Таранск ездил, по поставкам? Как съездил? Все гладко? Не подвели?

Поставки. Да. Алкоголь, провизию, кухонную утварь, бытовые мелочи. Логичное, простое прикрытие. Тимофей верит. Почему бы и нет: «Косолапый Мишка» и правда большой, шумный трактир, ему всегда что-то нужно, возят постоянно.

— Все в порядке, — кивнул я, возвращая улыбку, но не так широко, сдержанно. — Договорились о новой партии дубовых бочек из-под Морозовска. — Я сделал небольшую паузу, оглядев лавку: аккуратные полки, сверкающие начищенной медью инструменты на стенах, ящики под прилавком. — А Аня где?

— На складе, инвентаризацию доделывает, — махнул он рукой в сторону глухой задней двери, обитой железом. — Говорит, надо пересчитать остатки. Упрямая, как мать была, ей-богу. Сказал — завтра с утра, так нет, сейчас хочет, пока не забыла.

— Я тогда к ней, если можно, — сказал я, уже направляясь к узкому проходу за прилавком, где стояли рулоны кожи.

— Да давай, давай, только не мешай сильно работе! — крикнул он вслед своим добродушным басом. — А то она меня потом заругает, что я клиентов во время учета пускаю!

Я пригнулся, прошел под низкой деревянной перекладиной прилавка, отворил тяжелую дверь на склад. Оттуда пахнуло прохладой, пылью и старой бумагой.

Высокие стеллажи до потолка, забитые ящиками, рулонами грубой ткани, коробками со скобяным товаром. В конце узкого прохода, у небольшого высокого столика с толстой конторской книгой, стояла Аня. Спиной ко мне. Скудный свет от единственной керосиновой лампы падал на ее светлую, туго заплетенную косу и на напряженные плечи.

Я подошел бесшумно, обнял ее сзади, прижал к себе, почувствовал, как она вздрогнула от неожиданности всем телом, и прикоснулся губами к теплой, мягкой коже между воротом платья и началом косы. Пахло мылом и чем-то простым — возможно, сушеными травами из платяного мешочка.

— А-ай! — Она вздрогнула сильнее, резко развернулась в моих руках. Глаза широкие, испуганные. — Саша! Что ты… как ты… испугал же!

Ее щеки моментально залились густым румянцем. Она попыталась отстраниться, сделала слабый рывок, но мои руки ее не отпускали, и сопротивление тут же растаяло.

— Что ты себе позволяешь! — прошептала она с напускной, плохо сыгранной строгостью, но уголки губ уже неудержимо дрогнули, пытаясь скрыть улыбку. — Я же работаю! Отец…

— Отец разрешил, — тихо сказал я, не отпуская ее, глядя прямо в глаза с близкого расстояния.

Они были большие, серо-зеленые, как мутный лесной ручей, и в них сейчас плавало больше смущения, растерянности и отчасти даже возбуждения, чем настоящего гнева.

Гораздо больше. Я знал: она любила, когда я был, возможно, даже излишне настойчив. Никогда не говорила об этом вслух, но по тому, как замирала на секунду, затаив дыхание, как потом старалась сохранить серьезное выражение лица, но не могла, — все было понятно.

— Ну и что, — выдохнула она, наконец мягко, но настойчиво выкрутившись из объятий и поправив сбившийся подол простого шерстяного