Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

однажды расплакалась за столом: что за странное кровотечение и чем я больна? Скорее пошлите за пиявками! А все захохотали и принялись делать странные жесты, но никто не сказал, в чём причина. Потом мой юный холостой дядя Гарольд тайком подошёл и поцеловал меня в губы, а также погладил по голове, и сообщил, что мне нужна не обычная пиявка, поскольку крови вылилось уже много; как только это дело прекратится, я должна тайно явиться к нему, ибо он держит дома огромного пиява, какой меня прежде не кусал, и его достоинство в том, что приятными вливаниями он восстановит то, что я потеряла. Я без сомнений поверила во всё, что услышала, потому что он был мой любимец – больше брат, нежели дядя, и я, стало быть, никому ничего не сказала, а сразу, как только проклятье отпустило меня, отправилась к нему в спальню, как он предписал. «Где же огромный пияв?» – спросила я. «Я подготовил его, – сказал он, – но пияв боится света и трудится только в темноте. Подготовься и ты, а я запущу пиява куда следует». «Хорошо, Гарольд, – ответила я, – но ты должен объяснить, как приготовиться, потому что мне ничего не известно о лечении пиявками». «Разденься и ляг на кровать», – велел он.

И вот я, простая душа, разделась совсем прямо у него на глазах и легла, как он сказал, на кровать – тощий детёныш, ещё без грудей и шерсти, – а он задул свечу. «Ах, дорогой Гарольд! – крикнула я. – Прошу, ложись рядом, я в темноте боюсь укуса твоего огромного пиява!» Он не ответил, но быстро присоединился ко мне в постели. «Что такое? – воскликнула я, ощутив его кожу. – Ты тоже поставишь пиява? И у тебя шла кровь?» «Нет, – рассмеялся Гарольд, – это всего лишь способ применить пиява. Он у меня готов, дорогуша, а ты готова?» «Нет, дорогой Гарольд! – заплакала я. – Мне страшно! Куда он укусит? Будет ли больно?» «Укусит, куда надо, – сказал Гарольд, – больно же будет всего минуту, а потом довольно приятно». «Ах, ладно, – вздохнула я, – давай тогда поскорее минуем боль и поторопим удовольствие. Но прошу, держи меня за руку, иначе я закричу, когда эта тварь вопьётся». «Не закричишь, – сказал Гарольд, – потому что я тебя поцелую».

И он немедленно обнял меня, запечатал поцелуем рот, и, пока мы целовались, я вдруг почувствовала страшный укус огромного пиява и перестала быть девицей! Сперва я расплакалась – не только от боли, о которой он предупредил, но ещё от тревоги насчёт того, что узнала о природе пиява. Однако боль, как обещал Гарольд, вскоре улетучилась, а его огромный пияв всё кусал и кусал почти до рассвета, когда, хотя я ничуть не устала от лечения, у моего Гарольда не стало пиява, которым пиявить, и остался лишь жалкий таракан или простой муравей, для работы не годный, который сбежал при первых лучах солнца. Тогда-то я и познала странное свойство этого животного: оно кусает, как блоха, и чем больше чешешься, тем сильнее хочется чесаться ещё, а потому, коль скоро это создание меня укусило, я томилась по новым укусам, навсегда прикипев к бедному Гарольду и его пияву, как поедатель опиума – к своему фиалу. И хоть с тех пор я страдала от пиявок всех сортов и размеров, средь коих не было страшнее и ненасытнее, чем у моего милого дружка, томление мучает меня до сих пор, пока не пробирает дрожь при мысли об огромном пияве!

– Заклинаю, остановитесь! – взмолился Эбенезер. – Я больше не могу это слушать! Подумать только, вы называете его «дорогим дядей» и «бедным Гарольдом»! Ах, негодяй, подлец – так обмануть вас, любившую его и доверявшую ему! Он устроил не вам лечение, а себе истечение, и навеки уложил девичье тело в постель разврата! Я проклинаю его и ему подобных!

– Вы говорите со смаком, – улыбнулась Джоан, – как тот, кто сделает то же самое с огнём в глазах и испариной на заднице, коли сам найдёт такое же любящее дитя, как я. Нет, Эбенезер, не трогайте бедного дорого Гарольда, который вот уже несколько лет как упокоился под землёй от лихорадки, что подцепил по причине неистовых совокуплений в холодной комнате. Я так скажу: в природе пиявки – кусать, а в природе укушенного – желать укуса, и для меня загадка и удивление, ибо если так многие жаждут пиявить, а лучшего пиява так легко насытить, то почему же ваш, как вы заявляете, голодал тридцать лет?! Кто вы, сэр – просто закоренелый лентяй? Или вы того странного сорта, что томится лишь по своему полу? Непостижимое дело!

– Ни то и ни другое, – ответил Эбенезер. – Я человек не сугубо духовный, но и телесный, и моя невинность – не всецело мой собственный выбор. Прежде я был вполне готов, но перемалывание зёрен любви требует не только пестика, но и ступки; ни один мужчина не танцует моррисданс[55] в одиночку, и до этой ночи ни одна женщина не взирала на меня благосклонно.

– Пресвятая Мария! – рассмеялась Джоан. – Разве овца гоняется за бараном или курица за петухом? Разве поле идёт за плугом для пахоты или ножны – за шпагой для укрытия? Вы шиворот-навыворот понимаете мир!

– Это я допускаю, – вздохнул Эбенезер, – но мне ничего не известно об искусстве соблазнения. И терпения для этого тоже нет.

– Тьфу! Укладывать женщин в постель – труд невеликий! Потому что чаще всего, клянусь, всё, что мужчине нужно, это – подумать только! – учтиво и просто попросить.

– Как это так? – в изумлении воскликнул Эбенезер. – Неужели женщины настолько развратны?

– Нет, – сказала Джоан. – Не думайте, что мы ежеминутно жаждем простого сношения, как свойственно мужчинам – для нас в этом часто удовольствие, но редко – страсть. Как бы то ни было, по той причине, что мужчины вечно западают на нас, как гончие на солонину, и молят позабыть о чести и положить на них глаз; да вдобавок презирают как шлюх и растрёп, если мы так и поступаем; или предлагают нам быть верными мужьям, но сами не упускают случая наставить закадычным друзьям рога; или заставляют хранить целомудрие и в то же время покушаются на него со всех сторон в любом переулке, экипаже и гостиной; или же быстро пресыщаются нами, если мы не даём жару, когда сношаемся, но если даём – выставляют в проповедях грешницами; изобретают морали с одной стороны и насилуют с другой, в целом призывая нас к добродетели и одновременно подталкивая к пороку – в придачу к этому