Сестра печали и другие жизненные истории - Вадим Сергеевич Шефнер

эту кремацию, я вдруг вспомнил, что адрес свой надписал только на одном стихотворении – на «Пирамидах»; значит, на «Балладе о кочегаре» адреса моего нет. Однако это ничуть меня не встревожило: если баллада будет напечатана, то я ведь сразу об этом узнаю – и явлюсь за гонораром. Главное дело – напечататься!

О своем посещении «Резца» я никому не сказал, даже матери; я хотел сделать ей приятный сюрприз, преподнеся свеженький номер журнала со своим стихотворением. Вскоре я купил в газетном киоске на углу Шестой линии и Среднего проспекта очередной номер «Резца», однако моей балладой там и не пахло. Но у меня оставалась надежда на следующий номер. По тогдашней своей наивности я считал, что если у поэта берут в журнал стихотворение, то оно обязательно появляется в печати сразу же, без всякой задержки. Никаких литературных знакомств у меня тогда еще не было, некому было объяснить мне, что порой даже маститые авторы месяцами ждут появления в печати своих произведений.

Когда я купил следующий номер «Резца» (журнал этот выходил два раза в месяц) и увидел, что и там нет моей баллады, я решил, что ее отвергли, зарубили, зарезали; да ведь Троицкий и не говорил, что она пойдет наверняка, он сказал «может быть, пойдет». Все же, по инерции, я еще месяца два продолжал покупать журнал номер за номером. Потом бросил. Огорчен я был очень и в редакцию «Резца» после этого четыре года не заглядывал. А когда я в 1938 году познакомился с Михаилом Васильевичем Троицким, то не стал напоминать ему о своем давнем посещении, о своей неудаче. Он же меня – тогдашнего – не помнил, – да и немудрено: много-много авторов приносят в редакцию свои творения, всех их литконсультанту не упомнить. Это я по своему опыту знаю, я тоже потом литконсультантом работал.

В 1936 году я получил свой первый гонорар за стихотворение в газете «Смена». Стихотворение – слабенькое, безликое.

Потом я стал печататься в ленинградских журналах – в «Литературном современнике», «Звезде» и «Резце», где Троицкий уже не работал. Поэтическая моя колымага, скрипя, двигалась в гору; горечь неудачи постепенно рассасывалась. Потом вышла первая моя книжка стихов, потом, в блокадном Ленинграде, вторая книжка свет увидела, затем, после войны, стали печатать и стихи, и прозу. И жил я в полной уверенности, что печататься начал в 1936 году; в анкетах, где надо было указывать год своего первого появления в печати, уверенно ставил 1936 год. А в 1976 году я узнал, что «Баллада о кочегаре», оказывается, была напечатана, – и своими глазами прочел ее в № 18 «Резца» за 1933 год. С сорокалетним опозданием. Но Михаила Троицкого я поблагодарить уже не смог; обороняя родной Ленинград, он героически погиб под Невской Дубровкой в декабре 1941 года.

Я помню его – доброго, скромного, остроумного питерца. Но – главное – помню его стихи и знаю его как талантливого поэта. В поэзии его благородно породнены город и пригород; не уравнены, а именно породнены. Есть у него и стихи-предчувствия, стихи-прозрения, и многое из того, что он предвидел и предчувствовал, – сбывается. Коронным его стихотворением я считаю «Музей муравьев». Его мог создать только очень творчески смелый и очень остро чувствующий свое время поэт.

Я благодарен Михаилу Васильевичу за то, что по его доброй воле мне впервые довелось всерьез напечататься. А судьбу я благодарю за то, что узнал об этом не сразу. Я хорошо помню себя тогдашнего, восемнадцатилетнего, я гляжу теперь со стороны на этого Вадима Шефнера. То был довольно-таки легкомысленный, легковерный и самонадеянный субъект. Если бы он тогда, в 1933 году, прочел свои вирши на странице журнала, если бы он тогда огреб свой первый гонорар, он бы возгордился, он мог и работу на заводе бросить – и сиднем сидеть за письменно-ломберным столом, строча свои творения. Он начал бы таскаться по редакциям, а так как стишки его были зелены, незрелы, то его ждали бы отказы, муки уязвленного самолюбия. К хорошему это его бы не привело… Конечно, ему обидно было ждать появления в печати своей баллады – и вроде бы не дождаться. Но иногда госпожа Судьба подбрасывает нам небольшие неприятности для того, чтобы уберечь нас от больших невзгод, а то и от смерти.

Шесть лет тому назад, во время зимней оттепели, шел я по проспекту Щорса, что на Петроградской стороне. Шел, поскользнулся, упал и больно ушиб мизинец на левой руке. Машинально выругавшись, помянув недобрым словом нерадивость нынешних питерских дворников, пошел дальше. Миновал три дома – и вдруг в четырех шагах передо мной с грохотом обрушился на тротуар здоровенный кусок льда. Как выяснилось, он упал с высоты пятого этажа из поломанной водосточной трубы. Я подсчитал: если бы я не поскользнулся за несколько секунд до этого, то угодил бы под эту ледяную болванку – и амба. Спасибо тебе, Судьба! Спасибо вам, дворники!.. Случались в моей жизни и иные неприятности, не будь которых мне пришлось бы гораздо хуже.

Ждали гостей недобрых…

В конце 1934 года, после убийства Кирова, нахлынула волна репрессий. Коснулась она и дворян: их стали высылать из Ленинграда только за то, что они – бывшие дворяне. В газетах некоторые журналисты вовсю торжествовали по этому поводу, призывали к бдительности, славили Ежова: он мол, всех кого надо возьмет в ежовы рукавицы! Мать, тетя Вера и дядя Костя прониклись убеждением, что нашему семейству грозит беда и что нагрянет она скоро. Стали готовить чемоданы. Тревожно, невесело стало в нашей квартире.

У меня до сих пор хранится справка, выданная мне (не помню, для какой надобности) управдомом Бурлаковым 22 августа 1933 года. В ней сказано, что она «Дана гр-ну Шефнеру В. С. в том, что он проживает в д. № 17, кв. 31 по 6 линии В. О. Соц. положение рабочий, в списках лишенцев не состоит». Мать утверждала, что благодаря этой справке меня никуда не вышлют, ведь я, выходит, – пролетарий. Но это было слабое утешение; я вовсе не собирался расставаться с матерью. И в то же время мне казалось, что без Питера для меня – не жизнь. Ведь та девушка, в которую я был прочно, но безнадежно влюблен, останется в городе. И друзья мои тоже в нем останутся… В эти дни в памяти моей все время прокручивалось стихотворение Брюсова «Демон самоубийства». Оно давно запало мне в душу своей убедительной трагичностью, но прежде я считал, что ко мне оно прямого отношения не имеет, а теперь мне