Актёр: назад в СССР. Том 1. ЮНКОР - Влад Винтер

На сцене — мальчики-подростки в военной форме 40-х годов. Ребята разыгрывают сценку высадки десанта на «Малую землю». Немцев на сцене нет — наверное, не нашлось ребят, согласных надеть фашистскую форму.

По десантникам стреляют откуда-то из-за сцены — «ту-ту-ту». Один из мальчишек падает, тут же появляется девчонка в гимнастерке, перевязывает ему голову. Звучит патриотическая песня, зал взрывается аплодисментами.

Концерт идет своим чередом. Танцы, песни, стихи. Пионеры читают про «Малую землю» с таким надрывом, будто сами там были. Ветераны в первых рядах утирают слезы. У женщины с седыми волосами плечи вздрагивают. Александр Борисович сидит неподвижно, только желваки играют на скулах.

Я исподтишка наблюдаю за Синявиной. Та сидит, вцепившись в свой блокнот, и беззвучно шевелит губами — явно репетирует вопросы. Забавная. И в то же время трогательная в своей серьезности.

Наконец объявляют антракт.

— Давайте, ребята! — Анна Андреевна подталкивает нас в спины.

Честно сказать, у меня внутри что-то екает. Не так, как екало мое прежнее сердце, остановившееся в самый неподходящий момент, но все-таки. Синявина бледнеет как полотно. Да, настоящая, «полевая» журналистика — это не то, что строчить статейки, обложившись книгами в библиотеке.

Мы пробираемся сквозь толпу зрителей. В фойе накрыты столы с пирожками и компотом, играет духовой оркестр. Ветераны окружены людьми, но «лейтенант Рипли» ловко расчищает нам путь.

— Товарищ Емельянов, к вам юные корреспонденты из «Орленка»! — представляет она нас.

Александр Борисович поворачивается. Вблизи он выглядит еще более внушительно: широкие плечи, крупные руки, глубокие морщины у глаз. И взгляд — цепкий, оценивающий. Таким взглядом, наверное, он высматривал врага на передовой.

Смотрят на нас и другие ветераны, и зрители — нарядные мужчины и женщины, жители Новороссийска. Взрослые по-доброму улыбаются: детишки, а вот посмотри-ка, юные журналисты! Мне становится очень неуютно.

— Здравия желаю, юнкоры, — голос Александра Борисовича низкий, чуть хриплый. — Спрашивайте, что хотели.

Синявина замирает. Я чувствую, как она буквально каменеет рядом. Беру инициативу в свои руки:

— Александр Борисович, вы упомянули, что оборона длилась 225 дней. А как с бытом было? Вода, еда?

Ветеран смотрит на меня с интересом. Брови поднимаются:

— А ты, я вижу, парень конкретный. Не про геройство спрашиваешь, а про дело.

— Геройство без дела не бывает, — отвечаю я. — А в учебниках про быт редко пишут.

— Верно говоришь, — он вздыхает. — С водой туго было. Цемесскую бухту фашисты простреливали насквозь. За водой по ночам ходили, под пулями. Кто с фляжкой, кто с котелком. А еда… Со снабжением проблемы были катастрофические, нужно прямо говорить. Продовольствие, боеприпасы — все в дефиците. Когда заканчивались сухари, сухпаек и консервы, собирали дикий чеснок, им только и питались. У немцев, конечно, с этим иначе было: награбили в окрестных деревнях и яйца, и мясо. Но мы и на диком чесноке с ними совладали. За счет русского характера.

Собравшиеся вокруг люди жадно слушают, кивают. У некоторых на глазах — слезы. Я смотрю на Синявину — записывает ли? Молодец — строчит в блокноте.

Лицо Александра Борисовича грустное и строгое, он как будто снова перенеся в те страшные дни, дни обороны «Малой земли».

— Александр Борисович, — аккуратно спрашиваю я. — А такой вопрос: как вы спали? Ведь без сна никак.

— Да, без сна никак, — вздыхает ветеран. Его товарищи согласно кивают. — Спали урывками, по два-три часа. Кто в окопе, кто в блиндаже. Вши замучили — это я вам как на духу говорю. Правда жизни.

— А письма? — подает голос Синявина. — Вы письма домой писали?

Емельянов светлеет лицом:

— Писал, дочка, писал. Матери писал, в Саратовскую область. Она у меня одна была, отец еще до войны умер. Писал, что жив, здоров, что бьем врага. О плохом — успешных атаках фашистов, гибели друзей, голоде, тех же вшах, — не сообщал. Зачем, ей и так, был уверен, трудно. От нее писем не было, но я все равно писал. Только после войны, вернувшись домой, узнал, что мамы моей нет больше на свете. Фашист бомбу сбросил прямо на наш дом. Как в стихотворении Исаковского у меня получилось:

Враги сожгли родную хату,

Сгубили всю его семью.

Куда ж теперь идти солдату,

Кому нести печаль свою?

Он замолкает. В фойе шум, играет музыка, а здесь, в этом маленьком кружке, образовалась звенящая тишина.

— Александр Борисович, — решаюсь я на вопрос, который крутится на языке. — А что помогало держаться? Когда силы кончались, когда казалось, что всё?

Ветеран смотрит на меня долгим взглядом. Потом говорит тихо, но твердо:

— Злость, сынок. Злость на фашистов помогала. И друзья. Друзья, которые рядом. Лешка Сидоров, про которого я на митинге говорил… Когда он погиб, я за двоих воевать стал. За себя и за него. Понимаешь?

— Понимаю, — киваю я.

— А еще — вера, — добавляет женщина-ветеран, что сидит рядом с Емельяновым. На груди у нее мерцает орден. — Вера в победу. Мы знали, что победим. Иначе нельзя было. Иначе — смерть.

— Марья Петровна у нас снайпер была, — представляет ее Емельянов. — Сто семнадцать фашистов на счету.

Оля ахает. Я смотрю на Марью Петровну, эту невысокую, сухонькую женщину и представляю длинную череду гитлеровцев, ликвидированных ею.

— А вам страшно было? — вырывается у Синявиной.

Марья Петровна сцепляет пальцы на животе:

— Страшно, дочка. Еще как страшно. Я же ненамного старше тебя была. Но страх страхом, а дело делать надо. Я когда в прицел смотрела, я о чем думала. О том, что этот гад, если я его не сниму, продолжит землю мою топтать, продолжит убивать и насил… продолжит свои гнусные дела.

Мы еще долго разговариваем. Я спрашиваю про детали, про мелочи — как грели воду, как чистили оружие, как хоронили погибших, когда нельзя было нос показать из окопа. Оля записывает, и я вижу, как изменилось выражение ее лица — страх на грани паники исчез, появилась сосредоточенность настоящего репортера.

Когда объявляют конец антракта, мы едва успеваем поблагодарить ветеранов. Емельянов жмет мне руку — крепко, по-мужски:

— Хорошие вопросы задавал, парень. Приятно, что у нас растет такая молодежь!

— Спасибо вам, Александр Борисович, — говорю я искренне. — За всё спасибо.

В зале гаснет свет, начинается второе отделение, но я почти не смотрю на сцену. Перед глазами — лица ветеранов, их глаза, их руки, сжимавшие оружие. И мысль: в них, в этих лицах, глазах и руках, и есть правда о войне. Фильмы, книги, разговоры в интернете — они зачастую были правильные, но какие-то… картонные. А здесь — живая боль, живая память.

Концерт заканчивается овациями. Пионеры дарят ветеранам цветы, все фотографируются