Сестра печали и другие жизненные истории - Вадим Сергеевич Шефнер

И не только начинающие. Раза два посетил наши занятия Михаил Лозинский и поведал нам о том, как он переводит Данте. Михаил Зощенко тоже бывал на наших поэтических совещаниях, внимательно слушал наши споры, а спорили мы при нем отчаянно, не щадя друг друга, но не становясь из-за этого врагами. Не раз повидали мы и Юрия Тынянова. Он очень дружественно относился и к Гитовичу, и к Молодому объединению. Ему импонировало наше стремление (пусть и не всегда удачно нами осуществляемое) к классическому строю стиха. За это он окрестил нас архаистами. Но архаистами со знаком плюс! А некоторые критики уже вовсю клевали нас как архаистов со знаком минус. Это за то, что мы не хотели учиться у Маяковского. Ведь в те годы молодым поэтам полагалось учиться только у него. Для литературного и надлитературного начальства он был главным поэтом, поэтом, ниспосланным свыше (не в небесном, а в административном смысле). Конечно, мы не отрицали, что поэт он очень сильный, очень современный, – но одновременно считали, что есть и другие поэты, у которых мы имеем право учиться…

Помню, побывал на одном нашем собрании и любимый всеми нами Николай Заболоцкий. Ради него устроили мы нечто вроде поэтического парада: каждый прочел по одному, а то и по два стихотворения, а потом слово взял сам Николай Алексеевич. О стихах наших отозвался он дружественно, он явно симпатизировал Гитовичу и нам. А через двадцать лет и мне довелось сказать о нем несколько слов. В октябре 1958 года я поехал в Москву на его похороны, на гражданской панихиде в Союзе писателей СССР выступил с небольшой прощальной речью. Оратор из меня – никудышный, выступать с речами не люблю и не умею, но тут в душе моей произошла какая-то вспышка горестной энергии, и говорил я, кажется, не хуже других. Стержнем моего выступления были слова Блока о том, что у подлинного поэта нет карьеры – есть только судьба, и что горестная судьба Николая Алексеевича Заболоцкого не сломила его творческого благородства.

* * *

Несколько раз на занятиях нашего объединения присутствовала Анна Андреевна Ахматова. О ней хочу здесь рассказать подробнее. Некоторые ее стихотворения я запомнил наизусть еще в школьные свои годы, хоть в школе ее тогда «не проходили», вовсе не упоминали о ней. Ведь даже Блок тогда числился в декадентах и только благодаря своей поэме «Двенадцать» удостоился включения в школьные программы, а Есенин классифицировался как поэт сугубо кабацкий. Зато в великом педагогическом почете был Демьян Бедный, его «Главную улицу» надо было учить наизусть, а то «неуд» заработаешь. Тем не менее ни Блок, ни Есенин, ни Ахматова у читателей в загоне не были, и официальное невнимание только обостряло интерес к этим поэтам.

Личному знакомству с Анной Ахматовой я всецело обязан Александру Ильичу Гитовичу. А до этого была первая встреча с ней. Еще не знакомство, а лишь лицезрение, созерцание. В конце 1938-го или в самом начале 1939 года мы – члены Молодого объединения – обсуждали стихи молодого поэта и прозаика Глеба Чайкина. Происходило это, как обычно, в Мавританской гостиной Дома писателей, но вечер тот был необычный, ибо на нем присутствовала Анна Ахматова и я впервые увидал ее. Сидела она справа от входа рядом с Еленой Рывиной – и весьма далеко от меня, чему я в глубине души был даже рад. Ведь очутись я рядышком с ней, неизбежно пришлось бы обменяться хотя бы одной фразой, хотя бы единым словом, и я от почтения к поэтессе, от робости, от смущения обязательно ляпнул бы ей что-нибудь бестолковое, неумное – и навеки стал бы для нее дураком отпетым.

Ушла она с обсуждения незадолго до его окончания, но успела сказать несколько слов о стихах Глеба Чайкина. Что именно она говорила – не помню, но запомнил мягкость ее оценки и доброжелательность ее тона. Меня это тогда удивило. Мы не щадили друг друга, а уж ей-то и карты в руки, она с высоты своего творческого опыта могла разбомбить любого из нас, в том числе и Глеба, однако не сделала этого. И притом в ее словах не было никакой надменной снисходительности, – нет, она говорила о Глебе как поэт о поэте, как о человеке талантливом. Да таким он и был.

До того дня я считал, что Ахматова должна выглядеть весьма пожилой. Я помнил ее лицо по какому-то давнему фотоснимку и подсознательно делал поправку на ход времени, на неизбежное старение. Ведь мне-то в описываемый мной вечер было двадцать с небольшим, а в таком возрасте мы склонны всех, кто старше нас, зачислять в старики. И вот когда я увидел ее в Мавританской гостиной, я был как-то странно, как-то празднично удивлен тем, что на самом-то деле она вовсе не выглядит пожилой, что она почти не обогнала во времени свою давнюю фотографию.

Еще осталось у меня с того дня такое впечатление от Ахматовой: она вроде бы как все, она не стремится быть не как все, она нисколько не кичится своей известностью. Однако есть в ней какая-то естественная, благородная автономность, не отгораживающая, но отличающая ее от других; автономность, которую она, наверно, и сама не осознаёт, которая прорастает из тайных глубин ее характера.

Такие впечатления остались у меня от первой встречи с Анной Ахматовой. А познакомился с нею я уже после войны, и опять-таки через Александра Гитовича. И вообще не раз получалось так, что встречался я с нею благодаря ему и в его присутствии. В послевоенные годы, и особенно последние пять-шесть лет своей жизни, Ахматова с ним дружила. Она уважала его и за неподкупную прямоту суждений в их спорах (а спорили они часто), и за стихи его, и за доброе его отношение к людям, за бескорыстие. В 1960-е годы их дружескому общению способствовала территориальная близость: в Комарове есть участок, на котором построено несколько казенных (литфондовских) дачных домиков; с 1961 года один из таких домиков занимала Анна Андреевна, а Гитович и жена его Сильва жили неподалеку. Я, частый обитатель комаровского писательского Дома творчества, не раз ходил в гости к Гитовичу, и иногда наши встречи становились и встречами с Анной Андреевной.

Меня не удивляли ее редкая память и начитанность. Само собой разумеется, что классику она знала досконально, знала и поэзию предреволюционную – ведь она, Ахматова, и сама пришла к нам из «Серебряного