Чужой берег - Игорь Алмазов

Он рассказал мне, где берут воду и почему у одной пристани она лучше, чем у другой. Назвал двух лавочников, которые не обманывают, и одного, к которому ходить не надо. Объяснил, у кого в Госпорте берут парусину и почему у него дешевле.

А главное, он сказал мне про госпиталь.

— Хаслар, — переводил Феопемпт. — Это через воду, в Госпорте. Он говорит, это самый большой морской госпиталь в мире.

Тут я весь подобрался.

Про Хаслар я слышал в прошлой жизни. Огромное заведение, коек тысячи на две, флотский госпиталь, где к этому времени накопился опыт, какого нет больше нигде на свете. Там лечили цингу, лихорадки, раны и всё, что привозят корабли со всего света, и лечили десятками тысяч.

— Спросите, пускают ли туда посторонних.

Хэйворд ответил и пожал плечами.

— Он говорит, что просто так не пускают. А ежели придёт лекарь с военного судна и попросит, то могут и пустить, потому что тамошние доктора до этого охочи.

Я запомнил.

Расстались мы поздно, и расстались по-человечески.

Хэйворд встал, подал мне свою левую руку, и я пожал её, взявшись как следует, за всю ладонь.

Он что-то сказал.

— Он благодарит, — перевёл Феопемпт. — И говорит, что попробует дотерпеть до конца недели.

— Скажите, что он дотерпит.

* * *

Феопемпта я нашёл на улице, когда все выходили.

Он стоял чуть в стороне, у стены, и делал вид, что смотрит на фонарь.

Я подошёл. В четырнадцать лет человек держится ровно до той минуты, покуда его не спросят, как он. А спросят, и всё рушится.

Так что я спрашивать не стал.

— Ваше благородие.

— Да? — Голос у него был тонкий.

— Вы нынче хорошо переводили.

Он молчал.

— Я серьёзно говорю. Вы полтора часа переводили дословно, ничего не прибавив, и переводили трудное. Я такого и от взрослых не всегда добьюсь.

Феопемпт повернулся ко мне, и в свете фонаря было видно, что глаза у него мокрые.

— Я всё испортил, — сказал он.

— Не вы.

— Я! Я побежал и перевёл, и он услышал, и…

— Ваше благородие, — я взял его за плечо. — Слушайте меня внимательно, потому что я вам сейчас скажу правду, а не утешение.

Он затих.

— Виноват я.

— Как это вы?

— А так, — я поглядел на него. — Я сказал вслух то, чего говорить не следовало. Я взрослый человек, лекарь, и я знал, что это чужая тайна, и всё равно сказал, потому что мне было приятно, что все слушают и удивляются.

Мальчишка молчал.

— Вы только перевели то, что услышали от старшего. А сказал это я.

Он подумал.

— Всё равно, — сказал он упрямо. — Я мог не переводить.

Я понял, что он умнее, чем я думал.

— Верно, — сказал я. — Могли.

— Значит, и я виноват.

— Значит, и вы, — я кивнул. — Вот вам от меня правило, и запомните его на всё плавание, потому что вы у нас единственный, кто знает язык.

— Какое правило?

— Переводчик отвечает за слова не меньше того, кто их сказал.

Феопемпт поглядел на меня.

— Вы будете переводить два года, — сказал я. — И в Рио, и на Камчатке, и в колониях. И будут говорить всякое, и по горячке, и спьяну, и со зла. И вы всякий раз будете решать, переводить или придержать.

— А как решать?

— Спрашивать себя, кому от этого станет лучше.

Он молчал долго.

— А ежели прикажут переводить?

— Тогда переводите, — сказал я. — Приказ есть приказ. А ежели не приказывали, а просто болтают, то думайте.

Ардалион стоял в трёх шагах и слушал.

Заметил я его не сразу и, заметив, замолчал.

Гардемарин подошёл. По лицу его я видел, что он шёл сюда отчитывать брата, и шёл всю дорогу от стола, и заготовил всё, что скажет.

А теперь стоял и не говорил ничего.

— Феопемпт, — сказал он наконец.

— Что?

— Идём. Шлюпка ждёт.

И пошёл вперёд.

Уже на ходу он обернулся ко мне.

— Господин подлекарь.

— Да, ваше благородие?

Ардалион помолчал.

— Благодарю вас, — сказал он и пошёл дальше.

До пристани мы шли пешком и не торопясь, потому что времени хватало.

Портсмут стих. Гавань лежала чёрная, по всей воде стояли якорные огни, а с той стороны, из Госпорта, доносился колокол.

Литке всю дорогу говорил.

Про то, как я вышел из-за стола, и как встал, и что он сам ничего не понял, и что он, оказывается, уже собирался бить.

— И хорошо, что не ударили, — сказал Врангель.

— Да я бы его свалил!

— Ты бы его не свалил, Фёдор. Он тебя вдвое шире.

— Ну и что!

Матюшкин посмеивался.

Шлюпка ждала у ступеней, и гребцы дремали, и, когда мы подошли, старшина скомандовал вполголоса. Мы отвалили.

Я сидел на банке, глядел, как отходит берег с его огнями, и слушал, как за спиной у меня спорят Литке с Врангелем, а Матюшкин их подначивает, а Феопемпт вставляет своё и получает от брата.

И думал, что вечер вышел хороший.

Не оттого, что я кого-то спас или кому-то помог. А оттого, что я несколько месяцев жил на этом корабле человеком при должности, а нынче впервые просидел полвечера просто так, среди людей, которым от меня ничего не было нужно.

Это, оказывается, тоже кое-что стоит.

* * *

У трапа меня ждали.

Я это увидел ещё из шлюпки, потому что на палубе, у самого борта, стоял человек с фонарём и стоял неподвижно.

Офицеры полезли наверх первыми, как положено, а я последним.

И, поднимаясь, успел сообразить довольно.

Первое, что мне пришло в голову, было простое. Пришли за мной, и что-нибудь стряслось в лазарете, или Дроздову хуже, или Новицкий недоволен тем, что я болтался на берегу до полуночи.

Я даже выстроил оборону, покуда лез.

Отпуск законный. Списки схода подписаны старшим офицером, и я в них стою. Срок до полуночи, и мы уложились. Скородумов оставался при больных по расписанию, которое я же и писал.

Ничего я не нарушил.

Наверху меня ждал штаб-лекарь Новицкий.

— Явились, — сказал он.

— Так точно, ваше благородие. Виноват, ежели задержался.

— Не задержались, — штаб-лекарь поглядел на часы, которых у него в руках не было, и это вышло у него привычным жестом. — Без четверти двенадцать. Я вас ждал.

— Что-нибудь с больными?

— Ничего. Владимир Гаврилович доложил, всё спокойно. Дроздов ел, дул в свою кружку и просился встать.

— Пустили?

— Дозволил до гальюна с поддержкой, — Новицкий поморщился. — Не про то речь, Андрей Ильич.

Он прошёлся вдоль борта и остановился.

— Завтра вы со мной