Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

к «издевательствам и иронии», Моро продемонстрировал неспособность совладать с вопросом о «патриотизме», который выявил «устремления нации»[158]. По большей части дискуссия была связана именно со стилем и языковыми средствами. Руссель не использовал такие понятия, как «нация» и «патриот», хотя в памфлете, написанном в качестве продолжения «Богатства государства», он говорил о «гражданах», а не о «подданных»[159]. Однако его последователи взяли на вооружение новый словарь. Слова наподобие «патриот» появлялись почти на каждой странице их памфлетов, особая стилистика которых выражала всеобщий запрос на равенство – не в смысле выравнивания социальных возможностей, а как паритетный подход к налогообложению со стороны государства. А поскольку налоговая система распространялась на все общество, благоприятствуя одним и угнетая других, эти формулировки открывали возможности для того, чтобы вызов был брошен общественно-политическому порядку в целом.

Дискуссия о налогах приковала внимание парижан, поскольку она происходила в разгар очередного конфликта между парламентом и короной. Как указывал Моро, памфлет «Богатство государства» появился как раз перед lit de justice (заседанием Парижского парламента под председательством короля) 31 мая, на котором Людовик XV вынудил парламент принять ряд крайне непопулярных финансовых мер. Необходимость уменьшить государственный долг нарастала с ноября 1759 года, когда вступил в должность новый генеральный контролер Анри-Леонар-Жан-Батист Бертен, сторонник жестких мер. Поскольку доходов от установленных налогов, в особенности от первой и второй двадцатины, оказалось совершенно недостаточно, он в третий раз ввел двадцатину, удвоил capitation (подушную подать) и установил дополнительный налог, так называемый sols pour livre (один су с ливра), не считая косвенных налогов, собираемых генеральными откупщиками. В феврале 1760 года Бертен преподносил все это в качестве временных мер для финансирования военных действий, однако продлил их и после заключения мира. Двумя указами от апреля 1763 года было объявлено, что третья двадцатина и удвоенная подушная подать будут отменены в январе 1764 года, однако две первые двадцатины продлевались еще на шесть лет. При этом предполагалось, что основания для более эффективного налогообложения будут созданы за счет проведения cadastre général (общего кадастра) – обследования всей земельной собственности, – хотя налоговые льготы дворянства и духовенства в принципе планировалось соблюдать. Парижские наблюдатели полагали, что «Богатство государства» представляет собой попытку парламента заблокировать новые налоги и обратиться к населению с предложением альтернативной системы.

Из-за «огромного потока» памфлетов этот вопрос оставался в центре внимания публики до конца 1763 года, а парламент тем временем сопротивлялся указам короля своим главным оружием – remontrances, nouvelles remontrances и itinératives remontrances (ремонстрациями, новыми ремонстрациями и повторными ремонстрациями). Парламентские тексты, которые распространялись в печатном виде с апреля по июль, задавали юридическую рамку общественным дебатам, а также сами по себе служили средствами пропаганды. По утверждению Барбье, парижане напряженно обсуждали налоговую проблематику, постоянно возвращаясь к одной и той же теме: чрезвычайные налоги, взимаемые с населения для поддержки войны, не обладали законностью в мирное время, и все же король провел их через парламент. Когда Людовик прибыл в Париж, чтобы возглавить заседание парламента, в городе не раздавалось криков Vive le roi («Да здравствует король»), а в последующие дни шло множество разговоров о «разорении» – чрезмерных расходах двора наподобие праздника, устроенного мадам де Помпадур в королевском замке Шуази 13–16 июня с представлениями от Оперы, «Комеди Франсез» и Театра итальянской комедии в присутствии монарха[160].

Летом 1763 года противостояние налогам, предложенным Бертеном, переместилось в провинциальные парламенты во главе с парламентом Руана, который 16 июля выступил с ремонстрациями, по жесткости своей риторики превзошедшими ремонстрации Парижского парламента[161]. Суть протеста, заявленного в Руане, заключалась в том, что апрельские эдикты грозят превращением временных налогов военного времени в постоянную систему – самую тягостную за всю историю монархии. Утверждалось, что эдикты нарушают естественные права на свободу и собственность, хотя ничто не указывает на необходимость в них. Поэтому для их обоснования король должен предоставить для парламентского расследования отчеты о доходах и расходах, причем руанские парламентарии выступали так, будто выражали требования всех парламентов, объединенных в некий единый орган. Они настаивали, что существующую налоговую систему целиком требуется заменить новым режимом, основанным на едином равном налоге.

Спустя три дня печатные копии руанских ремонстраций стали распространяться по Парижу, возбуждая все более гневные разговоры. Король направил герцога д’Аркура с полномочиями генерал-лейтенанта Нормандии, чтобы тот заставил руанский парламент подчиниться. Однако парламент отказался проводить обсуждения в присутствии герцога и запретил чиновникам взимать новые налоги в пределах своей юрисдикции. В декрете от 18 августа руанский парламент вновь выступил в качестве одного из подразделений гипотетического Парламента Франции, притязающего на то, чтобы разделить с короной законодательную власть и нести ответственность перед нацией. По утверждению Барбье, текст декрета, напечатанный вместе с сопутствующими материалами, вызвал большой ажиотаж в Париже – сам Барбье видел в нем прямое посягательство на власть короля[162]. Несмотря на то что правительство запретило публикацию дальнейших ремонстраций, они продолжали поступать из многих парламентов: Дижона (ремонстрации были утверждены 13 августа), Безансона (5 сентября), Гренобля (7 сентября), Бордо (7 сентября), Тулузы (13 сентября) и По (15 сентября). Отказавшись зарегистрировать апрельские налоговые эдикты, парламенты бросили вызов эмиссарам короля, которые пытались навязать им свою волю. Заседания парламентов Гренобля и Тулузы напоминали драматические сцены, а очередное противостояние в Руане привело к коллективной отставке магистратов.

К ноябрю «великое брожение» достигло такого масштаба, что правительство согласилось на переговоры[163]. Теперь в нем доминировали военный министр герцог де Шуазель и его двоюродный брат, министр иностранных дел герцог де Шуазель-Праслен, поэтому положение Бертена было уязвимым. До парижан доходили лишь слухи о перегруппировке сил в Версале, однако те, кто следил за политикой, полагали, что оба Шуазеля настроены дружелюбно по отношению к парламенту. Поэтому никто не удивился, что правительство попыталось восстановить мир, объявив 21 ноября о новом политическом курсе. Апрельские эдикты были отменены, кадастр приостановлен, а взимать вторую двадцатину правительство согласилось только до конца 1767 года. Бертен ушел с поста генерального контролера, а его преемником стал Клеман-Шарль-Франсуа де Лаверди, член Парижского парламента. Все это выглядело как отступление правительства и даже как повторение неудачной попытки Машо реформировать налоговую систему в 1749–1750 годах.

В качестве еще одной меры по умиротворению парламентов в эдикте от 21 ноября им было предложено изучить возможности приведения государственных финансов в порядок. Несколько недель спустя соответствующие рецепты были представлены в максимально откровенном памфлете под заголовком L’Anti-financier («Антифинансист»). Впрочем, прозвучавшие предложения были не новы – автор этого сочинения, парламентский юрист Эдме-Франсуа Даригран, просто переработал темы памфлета «Богатство государства», в особенности необходимость введения единого налога вместо всех существующих налогов. Однако автор «Антифинансиста» выдвигал радикальные доводы в пользу усиления влияния Парижского парламента и осуждал злоупотребления генеральных откупщиков с такой яростью, что по сравнению с ним обвинения со стороны Русселя выглядели мягкими. Даригран утверждал, что парламент выступает представителем нации, причем так было с момента зарождения монархии, когда король делил власть с народным собранием[164]. Согласно основным законам королевства, король не мог вводить новые налоги без согласия парламента, какое бы давление ни оказывали на монарха его «деспотичные министры». Поэтому, говорилось в памфлете, Людовик должен последовать за инициативами парламента, упразднить налоговые откупы, перестроить фискальный аппарат государства и установить «простой и единственный налог»[165].

Полиция немедленно начала изымать экземпляры «Антифинансиста» из книжных магазинов, что, как заметил Барбье, набивало цену на это сочинение и способствовало еще большему желанию публики с ним ознакомиться[166]. 4 января Даригран был отправлен в Бастилию, однако его памфлет продолжали печатать. Конец полемике о налогах был положен капитуляцией