Яд Империи - Надежда Салтанова

Поразилась Нина – мальчишка еще, раб с императорской кухни, а вон такие художества у него получаются.

– Надо же, каким даром тебя Господь наградил… Так ты потому к ипподрому и бегаешь? На лошадей смотреть?

Галактион ей улыбнулся горделиво, понравилось ему Нинино восхищение.

– Я лошадей люблю. Когда во дворце жил, то все тайные проходы изучил, чтобы до ипподрома добираться и обратно на кухню незамеченным возвращаться. Только так и удалось сбежать, когда…

Он замолчал, отвернувшись. Нина с жалостью погладила его по голове.

– Ты не рассказывай, если тяжело. А как захочешь, так приходи ко мне душу облегчить. К отцу Анатолию сейчас идти не след, не надо ему грех-то наш на себя брать. А я послушаю да, может, и помогу чем.

Галактион упрямо встряхнул головой. Потом протянул Нине рисунок.

– Я картинки эти просто от скуки царапаю. То на песке, то на дощечке. Я мечтаю наездником стать, чтобы в тагму[49] попасть конным воином.

– Ох, какие у тебя мечты смелые! Тут же и умение надобно, и облачение, да оружие купить требуется. Вот на ипподром тебя могли бы взять, да только с беглым рабом никто связываться не будет. Подождать придется. Я с Гликерией поговорю, может, и придумаем что-нибудь.

Вспомнив про Гликерию, Нина нахмурилась. Поговоришь с ней теперь, упрямой кобылицей.

Мальчик помолчал.

– Роман тоже лошадей любит. А его заставляют книги читать да церемониалы соблюдать. Он пообещал, когда императором станет, подарит мне целую тáгму.

– Погоди, какой Роман?! Ты с наследником говорил? Как тебя допустили к нему?

– А чего бы не говорить? Чай, тоже человек, говорить умеет. Он убежал однажды из библиотеки да пошел к кухням. А там я с подносом сладостей шел. Ну, он и попросил у меня чего сладкого. А я дал. Он же наследник. Мы побеседовали немного. А потом пришел слуга за ним, Роман хотел бежать да поднос задел, и лукумадесы рассыпались. Меня выпороли за них, а Роман потом пробрался ко мне, пожалел, что из-за него попало, принес книгу. И читал мне про путешествие какого-то моряка и про одноглазого великана. А потом мы с ним не раз виделись. Тайно. Я ему сладости приносил. Жалко его. Ему даже говорить во дворце не с кем. Все либо надутые жабы, либо его боятся и соглашаются. А я с ним даже подрался однажды. – Галактион горделиво приосанился.

Нина прижала руки к щекам:

– Да как ты осмелился?!

– А я чего? Он сам вдруг рассвирепел и пнул меня, когда я сказал, что лошадей бегал смотреть. А я тоже его пнул. Он удивился, ты бы видела его лицо. – Мальчик рассмеялся. – А потом ничего, больше не пинался. Сказал только, что иногда его такой гнев охватывает, прямо в глазах темно. И ничего с собой сделать не может. А я сказал, что ежели его опять стукнуть надо, то пусть только позовет.

Нину от таких разговоров аж в пот бросило. Она осторожно спросила:

– А сбежал-то почему? Наследник пожаловался?

Галактион помрачнел.

– Нет. Мы с Романом играли в кустах за фонтаном в чет-нечет с камнями. А потом он услышал, что его Ноф ищет, и ушел. Я вылез из кустов, а там другой евнух из кувикулария[50], он за мной и Романом, видать, подсматривал да доложить хотел. Евнух тот меня схватил сзади за тунику, начал колотить чем-то твердым. Больно. А потом я вывернулся, к нему лицом повернулся, хотел молить о прощении. Он тогда схватил меня за шею да потащил к старым кухням. Я и крикнуть не мог. А у него глаза как у демона какого – черные, бешеные. Сам трясется весь и молчит. Страшно стало, что убьет прямо здесь, я вырвался, кинулся за угол, а там и в подземный ход. Вот и сбежал. А потом, как услышал, что меня ищут, побоялся возвращаться.

Нина слушала его, прижав пальцы ко рту да качая изредка головой, под конец отвернулась, скрывая набежавшие слезы.

– Спасибо тебе, почтенная Нина, за то, что приютила. – Галактион встал, поклонился. – Я пойду в пекарню, Гликерии помогу. Сикофант-то обычно поутру приходит, сейчас ушел уже, наверное.

Неуклюже натянув на крашеные локоны дешевый мафорий, он попрощался с Ниной и выскользнул за калитку.

Нина, перекрестив его вслед, задумалась опять о своих тревогах.

Как бы то ни было, а надо Никону рассказать. Хоть и зла на него за то, что с Гликерией путается и жене врет, да больше идти не к кому. Вдруг Василий не придет опять, так хоть сикофант чем поможет.

Видеть ей Никона не хотелось.

Подумав, Нина решила сразу к жене его пойти. Авось договорятся. Теперь она знает, чего ждать. Есть у нее одно средство, чтобы с таким поведением справиться. Не любит Нина так делать, больно уж на колдовство смахивает. Но если никто не увидит, то авось обойдется.

Нина взяла суму свою со снадобьями, положила туда горшочек с притиранием для лица, успокаивающие травы завернула в холстинку.

Придя на улицу, где в прошлый раз так ее опозорили, Нина закуталась в плащ поплотнее, скрыв лицо мафорием. Поймала одного из мальцов, бежавших по улице, показала ему медную монету, попросила вызвать женщину из дома, рядом с которым куст жимолости растет. Попросила передать два слова: «Тайное послание».

Малец сбегал, получил монетку. А Нина, присев на дорожный камень, стала ждать. Расчет был верный – женское любопытство не дало жене Никона остаться дома. Через минуту фигура в длинной накидке показалась на пороге.

Нина поднялась, убедилась, что женщина увидела закутанную в плащ незнакомку, и отступила в тень акации, растущей позади камня.

Супруга Никона, замешкавшись, нерешительно двинулась в сторону Нины. Остановилась рядом, глядя настороженно.

Нина, все еще скрывая лицо за мафорием, произнесла тихо:

– Доброго дня тебе, почтенная. Я к тебе с вестью да за помощью.

Жена Никона сказала грубовато:

– Кто ты такая да какая тебе помощь от меня надобна?

Нина же достала из-за пазухи шнурок с кристаллом, что Анастас отдал перед смертью. Солнечный луч, коснувшись одной из граней продолговатого камня, полыхнул тонкой молнией, привлекая внимание стоящей напротив женщины.

Аптекарша, держа в пальцах шнурок, медленно поворачивала кристалл в луче света, что падал сквозь листву. И начала говорить тихо, напевно, размеренно:

– А я тебе сейчас расскажу. У Аглаи с третьего холма сын был. Хороший сын, справный. Кузнецом хотел стать. Да убил его изувер какой-то. Не может нормальный человек такой грех на душу-то