„...Я вернусь...“ — М. : Искусство. 1993 - Галич, Александр Аркадьевич

—    Чье хозяйство?

Светлана, не понимая, растерянно улыбается.

—    Кем занят дом? — как-то сразу и неизвестно почему раздражаясь, продолжает допытываться Зубарев. — Ну? Кто здесь стоит?

—    Никто.

—    Ага! Ну-ка, пройдемте!

Первый этаж.

Не разговаривая и даже не глядя друг на друга, Светлана и Зубарев проходят наискосок полутемное клубное фойе, останавливаются в дверях зрительного зала.

На пустой сцене с оборванным бархатным занавесом почти у самой рампы стоит бутафорское кресло с позолоченными подлокотниками и гнутыми ножками; висит задник, изображающий украинскую хатку в окружении неправдоподобно больших подсолнухов и неправдоподобно красных маков.

—    Клуб? — не то утверждая, не то спрашивая, отрывисто произносит Зубарев.

—    Клуб! — кивает Светлана.

—    Понятно, пошли дальше!

И опять в молчании Светлана и Зубарев пересекают полутемное фойе и проходят через площадку в помещение сберкассы и почты.

Посредине небольшой комнаты, перегороженной на две половины деревянным барьерчиком, стоит старинный, огромный, как дом, несгораемый сейф. Видно, что его пытались вытащить на улицу, но не смогли или не успели, а теперь он стоит, загораживая проходы и выходы, сияя никелированными ручками, загадочным секретным замком и надраенной медной дощечкой с надписью: «Страховое общество «Россия».

—    Сберкасса? — спрашивает капитан.

—    Сберкасса! — подтверждает Светлана.

По скрипучим ступеням Зубарев и Светлана поднимаются наверх, во второй этаж.

—    А здесь что было?

—    Здесь люди жили.

Зубарев почему-то усмехается:

—    Ах люди?! Гражданское население! Где же они? Эва-куцровались?

—    Уехали!

—    А вы? — небрежно осведомляется Зубарев.

—    А я приехала.

—    Понятно.

Зубарев, покачивая головой, идет по коридору, заглядывает в комнаты, останавливается у той единственной запертой двери, дергает ее несколько раз, внимательно изучает табличку, на которой обозначено имя хозяина, читает вслух:

—    «И. Корнеев»!

Он оборачивается к Светлане.

—    А почему гражданин Корнеев заперся?

—    Он не заперся, он на фронте!

—    Ах на фронте?!

Зубарев снова усмехается, шагает к приоткрытым дверям комнаты номер шесть, удивленно поднимает брови, снова внимательно изучает табличку с именем хозяев, снова читает вслух:

—    «М. Готлиб».

И вдруг, глядя в упор на Светлану, Зубарев спрашивает быстро и резко:

—    А здесь кто живет?

—    Я.

—    Одна живете?

—    Одна.

—    Понятно.

Зубарев поворачивается к Светлане спиной и уже на ходу, все с той же странной усмешкой бросает через плечо:

—    Что же, спасибо, гражданка Готлиб, мне все понятно!

...Посасывая пустую трубку, щуря маленькие, под белесыми бровями, колючие серые глаза, молча стоит у машины полковник Вольдемар Янович Петерсон — ответственный редактор армейской газеты «Вперед».

Он стоит неподвижно, спиной к дороге и лицом к дому. Но он не смотрит на дом и не оглядывается на дорогу. Он только слушает, как скрипит снег под колесами машины, как ворчат и ухают грузовики, как у моста, на переправе, ругаются регулировщики и поют солдаты:

Там девица гуляла,

Цветы калины ломала,

Ломала, ломала, ломала, Чубарики-чубчики ломала!

—    Товарищ полковник, разрешите доложить?! Дом пустой и вполне пригодный! Прикажете разгружаться?

Полковник, точно вопрос этот обращен не к нему, кивает

головой в сторону дороги, поднимает руку с растопыренными сухими пальцами, медленно говорит:

—    Слышите?! Все отступаем, капитан, все отступаем! Туда едем — молчим, оттуда едем — поем! — Он усмехается. — Вот и извольте-ка для армии, которая от самой границы отступает на восток, назад, делать газету, которая называется «Вперед»! Нелегкая задача, капитан, а?!

Зубарев изображает на лице сочувственную улыбку и с нажимом повторяет вопрос:

—    Так как же будет, Вольдемар Янович? Прикажете разгружаться?

Полковник, помолчав, машет рукой.

—    Да-да, конечно! Распорядитесь, Зубарев!..

Вот так в хмурый декабрьский день, после очередного отступления и перегруппировки тылов, въезжает в дом номер тринадцать по Слободской улице, в дом «На семи ветрах», редакция армейской газеты «Вперед», или, как значится на стрелке, которую приколачивают связисты к дорожному столбу: «Хозяйство полковника Петерсона».

Поздний вечер.

Комната Готлибов, которую делят теперь вместе со Светланой хорошенькая редакционная машинистка ефрейтор Зиночка и старший лейтенант Долли Максимовна Петрова — корректор.

Тарахтит во дворе движок, стучит пишущая машинка, помаргивает лампочка, в коридоре слышны голоса и шаги, внизу, в клубном зале, кто-то наигрывает одним пальцем на рояле.

Долли Максимовна — худая, горбоносая, похожая на цыганку — сидит на своем топчане, длинными желтыми пальцами небрежно и ловко сворачивает самокрутку, лениво цедит:

—    Учтите, девочки, что я очень много курю. И не собираюсь бросать. И не намерена выходить курить в коридор! Так что привыкайте!

—    Привыкли уже, слава богу! — говорит Зиночка, сосредоточенно разглядывая свое изображение в осколке зеркала.

Долли Максимовна заклеивает языком самокрутку, закуривает, сбросив сапоги, ложится на топчан поверх одеяла.

—    Я имею в виду не вас, Зиночка, вы-то ко всему привыкли!

Зиночка обидчиво поджимает губы.

—    На что это вы намекаете, Долли Максимовна?!..

—    Ну, я за чаем! — быстро, с откровенным желанием разрядить обстановку говорит Светлана, берет чайник, накидывает на плечи бархатную кацавейку, но в это мгновение без стука распахивается дверь и в комнату входит Зубарев.

—    Добрый вечер! Не спите? Как устроились?

Светлана в нерешительности останавливается. Долли

Максимовна продолжает курить, и только Зиночка, невольно подражая Зубареву — играя бровями и пришепетывая, — отвечает громко, с военной лихостью:

—    Добрый вечер, товарищ капитан! Спасибо, хорошо!

Зубарев кивает головой, улыбается Зиночке, переводит

взгляд на застывшую посредине комнаты с чайником в руках Светлану, сдвигает брови.

—    А скажите, пожалуйста, гражданка Готлиб, что за фамилия: Готлиб? Еврейская или немецкая?

—    Не знаю.

—    Как это — не знаете?! Ну вы сами кто?

—    Я русская, — отвечает Светлана и, понизив голос, отчеканивая каждое слово, значительно произносит: — И фамилия моя совсем другая! И нахожусь я здесь потому, что... Можете спросить у товарища Лаврентьева, почему я здесь!

—    У кого?!

—    У товарища Лаврентьева! — повторяет Светлана и показывает Зубареву висящий у нее на шее на шнурке ключ. — Видите? — И, считая разговор на этом исчерпанным, Светлана быстро поворачивается спиной к ошеломленному Зубареву, с независимым видом выходит из комнаты, оглушительно грохает дверью.

Зубарев растерянно смотрит ей вслед, хмыкает:

—    Ну-ну!

Помолчав, стараясь не встречаться глазами с Долли Максимовной и Зиночкой, он спрашивает с наигранной веселостью:

—    Значит, все в порядке, товарищи? Ничего больше не надо? Никаких желаний не имеется?

—    Желания имеются! — отвечает неожиданно Долли Максимовна. — И даже целых три. Как в сказке.

—    А именно?

—    Хочу, чтоб кончилась поскорее война! Хочу вернуться домой! Хочу, чтоб вы, капитан, покинули нашу комнату! Извините, я уже сплю... Спокойной ночи!

Зубарев с окаменевшим