...Я вернусь... - Александр Аркадьевич Галич

Александр

ГАЛИЧ

КИНОПОВЕСТИ

ПЬЕСЫ

АВТОБИОГРАФИЧЕСКАЯ

ПОВЕСТЬ

Александр

ГАНИЧ

«...Я вернусь...»

Александр Галич. 50—70-е

Александр

ГАЛИЧ

— Пускай наши не курят, — говорит девушка. — И так

На семи ветрах

Глава третья

ПЬЕСЫ

Действие третье

Действие третье

Генеральная репетиция

Глава третья

♦-

ГАЛИЧ

..Я вернусь.

КИНОПОВЕСТИ

ПЬЕСЫ

АВТОБИОГРАФИЧЕСКАЯ

ПОВЕСТЬ

ВСПОМИНАЯ И ПЕРЕЧИТЫВАЯ ГАЛИЧА

Работа Александра Галича в театре и кино — это особая, большая тема. В предисловии к этой книге нет необходимости останавливаться на актерской молодости Галича, его театральных дебютах, знакомстве со Станиславским и Качаловым, — обо всем этом он сам подробно рассказал в автобиографической прозе «Генеральная репетиция», которая публикуется в данном сборнике. Но кое-что о его пьесах и фильмах, хотя бы основных, все же нужно сказать. Без этого и образ Галича-поэта будет неполным.

Откроем первый том «Театральной энциклопедии». Прочтем короткую, в несколько строчек справку. После перечисления пьес — резюме: «Центральная тема творчества Галича — романтика борьбы и созидательного труда советской молодежи». Что ж, было и это. Пройдя через соцреализм, отдав дань водевилям и мелодрамам, наивности и сентиментальности, отобразив «созидательный труд советской молодежи», Галич постепенно избавлялся от иллюзий, пока не пришел к себе подлинному — тому, кого знают теперь читатели и зрители.

Многим пьесам Галича, к сожалению, не повезло на театральных подмостках. Чем они не угодили властям?.. Так и не увидели света рампы и «Август» и «Матросская тишина». Больше даже, пожалуй, не повезло в театре «Матросской тишине» — пьесе, которой должен был открыться молодежный «Современник» Олега Ефремова, наряду с «Вечно живыми» Виктора Розова. Но вместо двух премьер состоялась одна: прекрасную розовскую пьесу начальство скрепя сердце проглотило, хотя и там были подводные камни и рискованные места. Видимо, двух запретов показалось слитком много.

Галич вспоминает, как во время генеральной репетиции «Матросской тишины» одна из двух ответственных дамочек из «большого дома» сказала сокрушенно и громко, на весь зрительный зал: «Никакой драматургии... Ну совершенно, совершенно никакой драматургии!»

И это — о его лучшей пьесе, вошедшей ныне в Золотой фонд отечественной театральной литературы, о пьесе, в которой мастерство автора поднялось на такую высоту, где драматургия — не только в каждом действии, но в каждом маленьком эпизоде, едва ли не в каждой реплике! И не просто драматургия, а подлинный драматизм.

Достаточно вспомнить хотя бы ночной разговор в санитарном вагоне тяжелораненого Давида со своим отцом, убитым эсэсовцами. То ли сон, то ли бред, то ли воспоминания... Поразительной силы сцена! Увы — мы можем лишь воображать, гадать, догадываться, как играли ее прекрасные актеры «Современника» — Евгений Евстигнеев в роли старика Абрама Шварца и Игорь Кваша — Давид. И как играл тогда совсем молодой Олег Ефремов в ролях Чернышева и рассказчика от автора (он же был режиссером спектакля, за спасение которого бился отчаянно, как лев).

Кстати, этот прием — разговор на сцене с человеком, ушедшим из жизни, — был известен и раньте в драматургической практике. Галич, конечно, знал великолепную пьесу Карела Чапека «Мать», где убитый в бою Отец появляется дома и беседует с Матерью, а потом к ней приходят, один за другим, трое тоже погибших сыновей. Но Галич внес в свой эпизод такие глубокие мысли и ассоциации, такое пронзительное настроение, что сцена эта становится одной из кульминаций всей пьесы, ее стержнем и обнаженным нервом. А для номенклатурной дамочки — «Никакой драматургии!»

Любопытно, что подобный же прием использовал впоследствии кинорежиссер Марлен Хуциев в лучшем своем фильме «Мне двадцать лет». Там тоже отец, убитый на войне, навещает своего сына, но не знает, что посоветовать ему в жизни — ведь он, отец, моложе собственного сына! И как же досталось тогда режиссеру и сценаристу Г. Шпаликову за эту сцену от малограмотного, но всесильного партийного властителя Хрущева, в чем только не обвинял он авторов! «Даже звери, и те учат своих детенышей!» — распинался генсек, размазывая по стене талантливейших художников. И как это похоже на то, что вытворяли с Галичем наместники партии в искусстве — Солодовников и прочие охранители. Все тот же тяжелый, с нажимом почерк, та же безапелляционная уверенность в своей правоте, и — то же невежество профанов и выскочек.

Очень точно сказал об этом явлении театральный критик Александр Свободин в предисловии к журнальному варианту «Генеральной репетиции».

«Да, конечно, потрясает на редкость спокойно написанная бесчеловечная, затхлая атмосфера казни спектакля, называвшаяся в те времена „приемкой” или „сдачей” („как города сдают спектакли”... — помню строку из чьего-то стихотворения). А портреты двух сановных дам, одну из которых я знал, как и многие театральные люди Москвы, и которая, будучи изгнанной из „большого дома”, предстала в миру полным ничтожеством... Те, кто сохранился, „дети двадцатого съезда”, как называли себя актеры молодого „Современника”, сделали себя сами, пройдя через частокол ошибок, паллиативов и компромиссов. Они подошли к той черте, переступив которую перестаешь быть человеком. Альтернативой совести может быть только бессовестность, альтернативой правды — только ложь».

Точно и. исчерпывающе сказано критиком, хорошо знавшим Галича и «изнутри» знакомым со столичной театральной и околотеатральной жизнью, в том числе и с неприглядными ее сторонами...

«Матросская тишина» репетировалась не только в театре-студии МХАТа, будущем «Современнике»; в те же месяцы (и тоже с участием автора) работа над спектаклем шла и в Ленинграде, в Театре имени Ленинского комсомола. И даже была принята там к постановке худсоветом театра в конце мая 1957 года. Прогон пьесы в Ленинграде состоялся 29 мая, а уже в январе следующего года спектакль был снят и запрещен к показу зрителям. Были и другие попытки поставить «Матросскую тишину». По свидетельству Александра Жовтиса (в алма-атинском журнале «Простор»), Галич трижды приезжал в столицу Казахстана в надежде поставить там «Матросскую тишину» на сцене Театра имени Лермонтова. Но и в Алма-Ате пьесу, задевавшую самые болевые точки нашей истории, постигла все та же фатальная неудача — зрители ее так и не увидели.

«Театрам запретили ставить его пьесы, — пишет Юлий Ким. — Кинорежиссерам запретили снимать фильмы