Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

только монархическая форма правления. О механизме формирования государственности на уровне княжений не говорится, тем не менее само допущение возможности первоначального существования нескольких восточнославянских государств является важным.

По Б.А. Рыбакову, Русь уже в начале IX в. представляла собой иерархически организованную раннефеодальную монархию — унитарную, но образовавшуюся в основном мирным путем (в отличие от точки зрения М.Б. Свердлова).

Достаточно четко, хотя схематично и одинаково для всех восточнославянских племен, процесс формирования первоначальной государственности путем поэтапной узурпации власти разного ранга князьями, опиравшимися на дружину, изложен в работе А.А. Горского (Горский, 1984. С. 18–34). Само же Древнерусское государство, скорее всего, характеризуется как унитарная монархия в территориально-этническом плане, основанная с помощью насилия.

Хотя и далеко не новая, но добротная для советской историографии схема государствообразования, состоящая из четырех этапов, обобщена в работе И.П. Шаскольского[52] (Шаскольский, 1972).

Были предложены и иные механизмы государствообразования, единые для Руси и Скандинавии (Шаскольский, 1986. С. 95–99), — через посредство создания надплеменной властью князя-конунга сети опорных пунктов своей государственности, которая «набрасывается» на территорию сразу нескольких союзов племен (Мельникова, Петрухин, 1986а).

Наиболее обоснованные археологическими материалами механизмы образования государственности на уровне племя — союз племен (на примере белых хорватов) изложены в работах Б.А. Тимощука (Тимощук, 1990; 1995), который показывает процесс поэтапной насильственной узурпации власти племенным князем, а затем великим киевским князем.

Таким образом, из трех основных путей государствообразования, которые первоначально предусматривала марксистская историческая теория[53], в советской историографии присутствовали (правда, не всегда в чистом виде и редко называясь по «именам») все три. Это может говорить либо о том, что правы не все историки, либо что на Руси существовал некий синкретичный набор механизмов государствообразования, либо о множественности путей сложения государственности на территории Восточной Европы.

Фактически седьмым направлением в историографии (если считать взгляды Е.А. Мельниковой и В.Я. Петрухина по «городовой сети» за отдельную, шестую группу) могут являться теории, абсолютизирующие то или иное направление внешних влияний. Своими «этническими» приоритетами они напоминают достаточно давние (еще до его «новой теории» 1982 г.) суждения Б.А. Рыбакова и современные, рубежа 80–90-х гг. XX в., Л.Н. Гумилева, только с точностью до наоборот. Если у последних упор делается на национальную самобытность, существование славянского «каганата Русь» еще в начале IX в., а то и раньше (Гумилев, 1996. С. 241), и в общем признаваемую, но более позднюю и отрицательную роль варягов в дальнейшем развитии древнерусской государственности, то сторонники седьмого направления делают упор на отсутствие у славян до варягов или хазар (здесь «внутреннее» различие этой группы историков) чего-либо, что бы напоминало хотя бы самую рудиментарную форму государственности. Максимальный уровень социально-территориальных общностей, достигнутый славянами до Рюрика, по Р. Пайпсу, — это племя во главе с «патриархом», «обладавшим практически безграничной властью над единоплеменниками и их имуществом» (Пайпс, 1993. С. 45).

Истоки седьмого направления отчасти можно видеть в «геополитических» трудах Г.В. Вернадского, однако внимательное их прочтение вряд ли позволяет сделать это даже с малой степенью категоричности. Так, преобладающая роль скандинавов отмечается этим исследователем лишь для образования единого Древнерусского государства, но зачатки государственности существовали у «руси и антов» еще в VII–VIII вв., хотя они и находились «под руководством хазар» (Вернадский, 1996. С. 26). Государственность на Руси до Рюрика была представлена «системой классических городов-государств — древнерусских земель» (Там же. С. 191). Высоко оценивается историком и уровень социального развития славян до создания государства Рюриковичей (Там же. С. 144–163), хотя его термин «классы» более соответствует «стратам» политической антропологии.

В этом аспекте Г.В. Вернадский скорее выступает как последователь М. Грушевского с его поляно-русской теорией[54] и социальным расслоением, предшествовавшим созданию государства, отчасти (роль торговли и городов) — В. О. Ключевского. В качестве же его последователей можно более назвать Б.А. Рыбакова и Л.Н. Гумилева, чем современных «норманистов» и «пантюркистов». Последние (в лице, например, О. Прицака), по сути, абсолютизируют явно «проходное» высказывание Г.В. Вернадского о роли хазар, превращая их в создателей (наряду с варягами) Древнерусского государства и основателей Киева. Критике этих взглядов посвящена обширная отечественная и зарубежная историография (Wilson, 1970. Р. 165–156; Новосельцев, 1982. C. 120–127; Петрухин, 19956. С. 117–124). В то же время Е.А. Мельникова и В.Я. Петрухин отмечают преобладание взвешенных подходов к проблемам образования Древнерусского государства в западной историографии (Мельникова, Петрухин, 1985. С. 232–234). Для целей нашей работы особо существенно признание процессуалистского подхода в работах крупного немецкого русиста Г. Рюса. Характерно наличие критики традиционного преувеличения значения норманнского фактора (в современной историографии это в особенности Р. Пайпс) и хазарского влияния (О. Прицак) в самой зарубежной литературе.

Своеобразно пересматривает хазарскую версию основания Киева М.Э. Аджи, вводя в свою книгу раздел «Кипчакский Киев» и относя термин «Гардарики» не к славянским землям, а к степному Дешт-и-Кипчаку. Впрочем, не только кипчаки, но и «варяги оставили славянам Русь». Лишь позднее «конспект будущей российской истории» «набросал» Владимир Мономах, а сгладил ее шероховатости «руководитель всего летописания», «Первый Главный Редактор на Руси» Мстислав Великий (Аджи, 1994. С. 55–56, 68–69, 76–78). Впрочем, мы отвлеклись на характеристику книги, которую сам автор оценивает как проблемную, скорее публицистическую, чем строго научную.

В итоге круг сомкнулся: летопись оказалась неудовлетворительна прежде всего для сторонников «этнической чистоты» государства, будь оно исконно славянским или созданным на «пустом месте» норманнами или тюрками.

В связи с этим характерна судьба работ Л.Н. Гумилева[55]: возникшие в какой-то степени как «оппозиция» официальной версии Б.А. Рыбакова, они в настоящее время поддерживаются именно «патриотами», чему, безусловно, есть основания — взять хотя бы оценку последним уровня восточнославянской государственности начала IX в. как «сильного каганата „Русь“» (Рыбаков, 1969. С. 241). Роль же норманнов, по Б.А. Рыбакову, сугубо отрицательна, они чуть не погубили эту «суверенную державу», поставив ее в зависимость от хазар. В плане патриотизма Л.Н. Гумилев пошел дальше не только И. Забелина, но и Б.А. Рыбакова, который все же признавал скандинавское (хотя и не шведское, а датское) происхождение династии Рюриковичей и выделял «варяжский период» в истории Руси. Варяжские князья были, конечно — летописи и иностранные (в данном случае хазарские) источники не отбросишь. Но пришли они «на готовое», в уже сложившийся к IX в. и «процветавший, вопреки версии летописца», на исключительно местной восточнославянско-росомонской базе «Русский каганат». Предки руссов — росомоны IV в., «скандинавское племя», пришедшее с готами; смешиваясь со славянами, они и породили полян (Гумилев, 1996. С. 245). Второе же «пришествие» варягов-норманнов, проигравших все возможные войны, чуть не привело Русь к гибели (Там же. С. 247, 251).

Фактически вообще обходит «варяжский вопрос», оставляя во главе конгломерата племен «Русь» лишь «Полянскую общину», другой главный оппонент Б.А. Рыбакова и господствовавшей в 70-х