Жизнь стоиков: Искусство жить от Зенона до Марка Аврелия - Райан Холидей

и наблюдал. Любил ли он философию и литературу? Конечно. Но он также видел в них способ добиться успеха. Это было средство для реализации его потенциала, подобно тому как прирожденный спортсмен тянется к спорту и выжимает из игры все возможные преимущества. Цицерон тоже общался с другими молодыми людьми, которых выбирали для великих дел, в том числе с мальчиком на шесть лет младше его, Гаем Юлием Цезарем.

Ранние годы Цицерона были почти как учебный монтаж для кинематографических и поворотных событий, с которыми он столкнется в расцвете своей жизни. И, возможно, мы видим это так потому, что Цицерон — сам источник многого из того, что мы о нем знаем, — был заметным творцом повествования о своем собственном возвышении.

История такова: В восемнадцать лет он присоединился к Филону Ларисскому, главе Платоновской академии, который бежал из Афин в Рим. Во время бурных реформ Суллы он взялся за свои первые судебные дела, одержав несколько впечатляющих побед над сильными мира сего. Он закончил свою первую книгу по риторике, став уважаемым автором всего в двадцать лет. Затем он отправился в Афины, чтобы продолжить обучение у учителей всех школ. Затем он снова отправился в путь, чтобы изучать стоицизм у Посидония на Родосе, где гений быстро распознал гений.

К тому времени, когда Цицерон вернулся в Рим в возрасте двадцати девяти лет, он был человеком, преображенным горнилом многолетнего упорного труда и неустанного стремления. "И вот я вернулся домой через два года, — писал он, — не только более опытным, но почти другим человеком; чрезмерное напряжение голоса исчезло, мой стиль, так сказать, улегся, мои легкие стали сильнее, и я уже не был таким худым".

Обратите внимание, что он перечисляет только качества, а не убеждения.

Это важнейший вопрос, касающийся почти всего, что делал Цицерон, как и многие другие талантливые и амбициозные люди: Были ли мотивы искренними? Или все это было частью какого-то плана? Что это — обучение или составление резюме?

Говорили, что оракул рано предупредил Цицерона, чтобы он руководствовался совестью, а не мнением толпы, но для такого целеустремленного человека, как Цицерон, подобное предупреждение было невыполнимо. Позже Сенека напишет о том, как важно выбрать себе "Катона" — того, кого можно использовать в качестве правителя, по которому можно мерить и ориентироваться. Цицерон, живший рядом с таким настоящим стоиком, как Катон, по большей части предпочитал искать вдохновения в другом месте. Вместо Катона Цицерон в начале жизни выбрал Мариуса, что сродни выбору Ричарда Никсона или Владимира Путина в качестве своего наставника.

Это был странный, показательный выбор. Как любили говорить стоики, эта черта характера оказалась судьбой.

К двадцати годам Цицерон проверил все свои способности, и настало время начать свое политическое восхождение, которое он так долго планировал. В тридцать лет римлянин имел право претендовать на должность квестора — что в переводе означает "тот, кто задает вопросы", но просто те, кто разрабатывал законы и отвечал просителям, — а затем стать членом сената. Семья Цицерона использовала свое богатство и связи, чтобы он легко выиграл свои первые выборы. Он был не просто натурой, но и тружеником. Плутарх рассказывает, что Цицерон, вдохновленный ремесленниками, которые знали названия каждого из своих инструментов, активно культивировал в себе привычку знать не только имена всех своих именитых избирателей, но и размеры их владений, их дела и их нужды.

Не потребности в стоическом смысле, когда речь идет о том, что хорошо для полиса, что хорошо для государства, а потребности в грубом политическом смысле. Чего они хотели? Что он может для них сделать? Где совпадали их интересы, quid pro quo. Нет никаких сомнений в том, что Цицерон был способным политиком. По сути, он был лучшим в своем поколении. Но он действовал по компасу, совершенно отличному от компаса Диогена, Антипатра или Посидония.

К 75 году до н. э. Цицерон занял свой пост и был назначен сборщиком налогов и управляющим в Сицилии. Он легко и умело справлялся с управлением, но, в отличие от популистов своего времени, оставался поклонником высокой культуры и философии. Находясь на Сицилии, он рассказывает красочную историю о том, как разыскал могилу Архимеда в Сиракузах, которая к тому времени была почти полуторавековой давности, заброшенная и заросшая. В своем классическом и довольно самолюбивом стиле Цицерон хвалит себя за работу по ее обнаружению: "Так что, как видите, один из самых знаменитых городов Греции, некогда бывший великой школой обучения, так и остался бы в неведении о гробнице своего самого гениального гражданина, если бы один человек из Арпинума не указал на нее".

Если сейчас это самовнушение звучит неловко, представьте, как это звучало тогда.

Сицилия была для Цицерона лишь перевалочным пунктом и служила тому, что позже биографы назовут его филодоксией и филотимией — любовью к славе и почестям, именно тем, чего оракулы предупреждали его остерегаться. Он согласился на эту работу, чтобы стать сенатором, что само по себе было головокружительно высокой честью для человека, чья семья всего за несколько поколений до этого даже не имела права на гражданство. Ничуть не удовлетворившись этим достижением, Цицерон начал планировать все новые и новые прыжки. В 71 году до н. э. он стал обвинителем по делу о вымогательстве, возбужденному сицилийскими гражданами против Верреса, надеясь, что это поможет ему сделать следующий шаг в его cursus honorum — так римляне называли "лестницу должностей", по которой поднимались амбициозные люди, — к должности эдила, который регулировал и обеспечивал общественный порядок, в 70 году до н. э. Цицерон провел изнурительное пятидесятидневное расследование и вернулся в Рим с огромным количеством документальных доказательств преступлений Верреса.

Это было драматическое дело. Веррес украл сорок миллионов сестерций за три года своего пребывания на Сицилии, и у Цицерона были доказательства. Как он сказал суду во вступительном слове, "именно дело этого человека определит, может ли суд, состоящий из сенаторов, вынести приговор очень виновному и очень богатому человеку. И далее, заключенный таков, что его не отличает ничто, кроме чудовищных преступлений и огромного богатства: Если же его оправдают, то невозможно будет представить себе никакого объяснения, кроме самого позорного; не окажется ни симпатий к нему, ни семейных уз, ни записей о других и лучших поступках, ни даже умеренности в каком-нибудь одном пороке, которые могли бы смягчить количество и чудовищность его порочных деяний". Цицерон знал, что присяжные были подкуплены, и все же каким-то образом добился обвинительного приговора. И теперь, занимая пост эдила, он был вдвойне победителем.

Это был прекрасный день для стоической добродетели справедливости и