Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

Воспоминания, воспоминания… Вяжутся они одно за другое и, кто знает, может, вспомнилось и то, о чем он однажды поведал в раннем стихотворении:

Вот так же было холодно и сыро

Сквозил в проулках ветер и рассвет,

Когда она задумчиво спросила:

— Наверное, гордишься, что поэт?

Никто не знает, какие видения проходили перед ним в те минуты. О чем думалось?

Рубцов — поэт, и по его стихам можно если не проследить, то почувствовать состояние души его, а почувствовав, невозможно не сопереживать.

Жил он в каком-то постоянном беспокойстве, и вообще жизнь ему как бы постоянно «напоминала» обо всем, что он уже пережил: и раннюю смерть матери, и смерть отца, и распад неустаявшейся, неутвердившейся еще, хрупкой семьи.

Поэт жил сложной, иногда казалось, невыносимо беспокойной жизнью, то легко, то мучительно создавал стихи, то пил, то болел, то страдал, умел радоваться природе, приобретал и терял друзей. У него, как, наверное, и у многих поэтов, когда в творчестве раскрывалась душа, — обнажались: беспокойство и муки, поступки и слабости, ее переполнявшие.

Прожив уже большую жизнь, я знаю: постоянное беспокойство — разрушительная сила гармонии сердца, души и мысли. У творческого человека, у поэта Рубцова, эти чувства и его талант — были слишком мучительны, не случайно в одном из стихов он признается: «И чувства борются во мне, я в жизни знаю слишком много…»

Стихи поэта можно цитировать бесконечно, но у меня иная задача: поведать о нем и о его творчестве, что знаю, что помню и, главное, что уже двадцать пять лет нет поэта в живых, а я все больше горюю о нем, о том, что его нет и никогда не будет, и как, вспоминая о своем друге, поэт Борис Укачин напишет:

Полюбилась тебе наших гор тишина.

— Я еще непременно приеду сюда! —

Заверял ты меня, и твоя ли вина,

Что теперь не приедешь уже никогда…

Но одно стихотворение поэта Николая Рубцова как «зеркальное» отражение его смятенного состояния я приведу целиком потому, что без сокращении если оно где-то и печаталось, то буквально считанные разы и не в «широкой» публикации.

Я забыл, что такое любовь,

Не любил я, а просто трепался.

Сколько выпалил клятвенных слов!

И не помнил, когда просыпался.

Но однажды, прижатый к стене

Безобразьем, идущим по следу,

Словно филин, я вскрикну во сне,

И проснусь, и уйду, и уеду.

И пойду, выбиваясь из сил

В тихий дом, занесенный метелью,

Дом, которому я изменил

И отдался тоске и похмелью…

Поздно ночью откроется дверь.

— Бес там, что ли, кого-то попутал? —

У порога я встану, как зверь,

Захотевший любви и уюта.

Побледнеет и скажет

— Уйди!

Наша дружба теперь позади!

Ничего для тебя я не значу!

Уходи! Не гляди, что я плачу!

Ты не стоишь внимательных слов,

От измен ты еще не проспался.

Ты забыл, что такое любовь,

Не любил ты, а просто трепался! —

О, печальное свойство крови!

Не скажу ей: «Любимая, тише».

Я скажу ей: «Ты громче реви!

Что-то плохо сегодня я слышу!»

Все равно не поверит она,

Всем поверит, но мне не поверит,

Как надежда бывает нужна,

Как смертельны бывают потери.

И опять по дороге лесной,

Там, где свадьбы, бывало, летели,

Неприкаянный, мрачный, ночной,

Словно зверь, я уйду по метели…

Не помню, на второй или третий день после майских праздников, перед обедом пришел к нам Николай Михайлович, постриженный, в голубой шелковой рубашке, смущенно-улыбчивый, руки спрятаны за спину, а сам все улыбается загадочно, радостно. За ним вошла женщина, светловолосая, скромно одетая, чуть смущенная, но полная достоинства. Мы как раз пили чай и пригласили их к столу. Войдя на кухню, Николай торжественно поставил на стол деревянную маленькую кадушечку, разрисованную яркими цветами, — такие часто продают на базаре. В ней — крашеные разноцветные яички. Заметив наше удивление, тут же выпалил радостно: «Сегодня же Пасха! А вы и не знали?! Я же говорил, что они не знают, — сказал он, обратившись к своей спутнице. — Христос воскресе! — весело воскликнул он. — А можно похристосоваться-то?» Всем сделалось весело. Сели за стол. Разделили на части одно расписное яйцо, остальные так и оставили в кадушечке — очень уж красиво. Николай сообщил, что яички эти привезла Гета, и указал на женщину. Я поблагодарила, поинтересовалась, откуда и когда она приехала. Мне тоже захотелось сделать ей приятное, и я спросила, есть ли у нее дети, чтоб послать им гостинцы. Она потупилась, как-то странно улыбнулась, на Колю взглянула и, тряхнув головой, ответила, что есть, — девочка.

Коля перестал есть и, подумав, серьезно сказал:

— У этой женщины живет моя дочь… Лена…

Я поняла, что опрометчиво поступила. Когда выходили из-за стола, Рубцов задержался на кухне, чтоб докурить сигарету. Я спросила:

— Чего ж не познакомил с женой-то? Же-ен-щина! У нее живет моя дочь… — передразнила я его. — А она, кстати, очень приятная, славная, и ты напрасно…

— Ой, да что вы! Вы же все понимаете… — загасил окурок, улыбнулся и вышел из кухни.

После пели песни. Николай заливается. Мы подтягиваем. А Гета, чуть откинувшись на спинку дивана, полуприкрыла глаза и все смотрит, смотрит на него. Что свершалось в ее сердце, о чем думала, что переживала она? Мне казалось, она вот-вот заплачет, и все будет именно так, как он когда-то написал в одном из своих стихотворений: «Слезами она заливалась, а он соловьем заливался…», или поднимется и уйдет — навсегда. И хотелось сказать, чтоб перестали они терзать ее такими песнями, чтоб пели о другом или разговаривали бы…

Но тут нам позвонили, пригласили в гости. Гета сказала, что ей нужно идти на вокзал, нужно ехать, потому что там еще за реку надо попадать, а дорога вот-вот откажет…

Дойдя до автобусной остановки, мы попрощались с Гетой и начали было уговаривать Николая, чтобы он приходил, когда ее проводит. А он подал женщине руку, сказал: «До свидания, Гета!» — и направился впереди нас. «Ну, ты даешь! — изумились мы. — Почему не проводил-то?» — «Так даже лучше!» — громко отозвался он, оглянулся, поднял руку, мол, будь здорова!