На поле танки грохотали - Михаил Константинович Зарубин

— Да, дела. — неуверенно произнес майор и добавил смягченным тоном — Ничего обещать не буду; получится — отправлю в танковую часть, так и быть. Ты меня убедил. Молодец, парень. Люблю упорных и грамотных.

Часть вторая. Расскажи мне о Сталинграде

Рассказ

Деревня просыпалась медленно, хотя солнце уже давно вырвалось из колких объятий высоких елей, окунулось в бодрящие воды таежной речки и, сияющее и радостное, собралось одарить окрестности своими извечными солнечными милостями. Пусть еще лето, вернее, последние его августовские дни, но чувствуется приближение новой битвы времен года. Где-то за горами облаков и туч зима копит силы, точит свои морозные когти. А ее прислужница осень уже намерилась проложить путь владычице мертвого царства. То лужу льдом скует, то охапку листьев сорвет с макушки дерева и рассыплет по ветру. А сегодня поутру напустила ватный туман, окутавший и сияющее солнце, и искристую речку. Но все равно — по календарю еще лето. И в школу идти не надо, и Мишка, двенадцатилетний мальчишка, нежится на лежанке русской печки.

Разбудили его голоса. Разговор вели Мишкина мама и Павел Иванович. Павел Иванович, высокий крепкий мужик сорока лет, работал в колхозе трактористом. В деревне его, еще молодого, пришедшего с фронта в орденах и медалях, почти все уважительно величали Павлом Ивановичем. Исключением были одноклассники и близкие друзья, для которых он с детства был Пашкой, а сейчас стал Пашей или Павлом. Отчество опускали, дабы подчеркнуть льстившую им дружескую связь с фронтовиком-героем.

И Мишкина мама была из таковых — одноклассница Павла Ивановича.

— Анюта, буди Мишку, — не уменьшая силы голоса, пробасил Павел Иванович.

— Зачем, Паша? Что случилось-то? — взволнованно спросила Анна.

— Технику надо с Игнатьева перегнать сюда, на машинный двор.

— Так и гони. Причем здесь мой сын? Пошли во двор, поговорим, а то у тебя голос, как труба: батальон в атаку поднимет.

— Не пойду во двор. Буди, — настойчиво повторил гость.

— Паша, ему через несколько дней в школу, дай передохнуть мальцу. Пусть поспит. Он и так все лето у тебя прицепщиком отработал.

— Не у меня он работал, а в колхозе. Работал хорошо. Хорошо надо и закончить трудовую вахту. Осталось лишь технику перегнать. Не смогу я один это сделать.

— Так тебе же бригадир замену назначил, сама слышала.

— Назначил это точно: Витальку Седана. Только он сейчас на покосах в Дальней Тушаме, и когда вернется, никто не знает.

— Что он там делает?

— Он там не один, все покосное звено отправили.

— А что же так поздно?

— Да, зароды не огородили. Скошенное сено зверью подарили.

— Вот тебе и работники, — всплеснула руками Анна.

— Так ведь вся бригада — молодежь в основном. Бригадир Василий в конце сенокоса заболел, в район увезли, вот и получилось, что углядеть некому было.

Разговор затих. Анна, вздохнув и неодобрительно покачав головой, пошла к печке, отдернула ситцевую шторку и от неожиданности всем корпусом отпрянула назад. На нее в упор смотрел сын.

— Ты не спишь, Миша?

— Попробуй усни тут.

— Ты все слышал?

— Да, я встаю, Павел Иванович, — по-солдатски бодро отрапортовал мальчик.

— Молодец, Мишаня, встречаемся на берегу, у моей лодки, — скомандовал гость и стремительно вышел из дома.

— Хорошо — крикнул ему вслед Мишка. Мальчик как змейка соскользнул с лежанки, ловко натянул штаны и, на ходу обуваясь, выскочил в сени к умывальнику. Зябкий предосенний воздух сжал в своих объятьях жилистое мальчишечье тельце так крепко, что Мишке показалось, что он окунулся в холодную воду реки.

Вода из умывальника, оставшаяся там на ночь, обжигала тысячами ледяных игл. Бросив горсточку тающего ледка себе в лицо, фыркнув, как полагается мужику, он обтерся полотенцем и пулей влетел обратно в комнату.

— Миша, не торопись, я налью сейчас в умывальник теплой воды, — ласково-певуче сказала мама.

— Не надо, я уже умылся.

— Уже? — Мать, нахмурившись, выглянула из кути. — А зубы кто чистить будет?

— Мама, некогда, да и в сенях стоять невозможно, видимо, ночью заморозки были.

— Да, были, иди сюда, я тебе теплой водички дам и над тазиком почисти зубы.

Мишка вздохнул, но спорить не стал. Матери он повиновался всегда.

Улица встретила его клочками густого тумана, между которыми проглядывало ясное, как будто сопротивляющееся мутной напасти небо. А река сдалась без боя: туман через всю ее ныне невидимую зеркальную гладь раскатывался, как конькобежец по льду. От берега до берега — сплошная скользящая по реке белая масса тумана. Она плыла по течению, ударялась в лоб Красного Яра, поднималась вверх и, как ни в чем не бывало, плыла дальше, дальше.

Противоположного берега и домов было не видно за плотным молочным занавесом.

Мишка сел на весла сам, зная, что от ранения одна рука у Павла Ивановича покалечена.

— Мишаня, остановись, в таком тумане лучше мне грести, а ты на корму сядь, — приказал Павел Иванович.

— А рука?

— Ну чего рука? Перетерпит, не впервой.

— А вы думаете, что я по течению поплыву?

— Нет, я ничего не думаю, просто хочу, чтобы ты поберег силы, впереди дел невпроворот.

— Ладно, вы здесь командир, — не сильно огорчившись, повиновался паренек.

Лодка медленно и плавно скользит по зеркальной глади. Молочная пелена не сдается, присутствует как участник в любом деле. Сейчас она мягко обнимает и лодку, и сидящих в ней людей, умягчая все окрестные шумы. Только слышно, как поскрипывают уключины, да иногда хлестнет по воде рыба. Но солнце — воин умелый и непобедимый. Видно, как первые его лучи взрыхлили туман, он заволновался, задвигался, клочками отрывается от воды, поднимается вверх. Пелена меняет цвет, становится лимонно-желтой, потом оранжевой, потом появляются алые краски. И вдруг — ослепительная густая синева: это река освободилась от своего ночного одеяла. Вот уже видны и берега. Только макушки прибрежных сосен еще окутаны белоснежной пушистой шалью. Когда лодка ударилась носом о берег, туман совершенно исчез, и высоченные сосны примеряли ослепительную корону