Россия и Франция. Сердечное согласие, 1889–1900 - Василий Элинархович Молодяков

журнальных страниц. Но здесь же рождаются дерзкие эстетические теории, амбициозные литературные манифесты, создаются школы и пишутся — во всей этой суете — гениальные и просто талантливые стихи. Кто-то прославится завтра, кто-то через много лет. Но все талантливое обязательно сохранится и не пропадет. И найдет отклик во всем мире, включая далекую Россию, которая пристально приглядывается к бьющемуся сердцу Парижа, устремленного в новое столетие.

…За Аркой Триумфальной,

Над Елисейскими Полями свет печальный

Зари давно померк, и лишь последний луч

Чуть брезжит вдалеке из-за ненастных туч;

Над потемневшими громадами столицы

Сверкают и дрожат вечерние зарницы.

Как башня Эйфеля воздушна и легка!

Я вижу, сквозь нее мелькают облака,

И светит бледный луч на горизонте мрачном,

В узоре проволок туманном и прозрачном,

Как будто там вдали, вдали меж облаков

Уже глядит на нас, печален и суров,

Двадцатый век… Чего он хочет, что он скажет,

Какую веру даст, какой нам путь укажет?

Однако Париж не был бы Парижем, если бы настраивал гостя — пусть даже такого серьезного, как Дмитрий Сергеевич Мережковский, — исключительно на серьезный и трагический лад. Все-таки он молод и полон сил, и ничто человеческое ему не чуждо:

Посмотришь на бульвар, где каждый солнцу рад,

И распустившихся каштанов аромат

Вдохнешь, услышишь смех и говор беззаботный,

И женское лицо с улыбкой мимолетной

Увидишь издали, и снова, жизнь любя,

Невольно радостным почувствуешь себя.

Париж — как и любая мировая столица — город контрастов. Кому-то они бросаются в глаза, кто-то отыскивает их, как пятна на солнце, кто-то, как говорится, не видит в упор. Наш спутник и проводник придерживается демократических убеждений, а потому не скрывает социальных и визуальных контрастов ни от себя, ни от читателей:

Столица роскоши, на празднике твоем

Я вижу иногда рабочего с лицом,

Исполненным немой, загадочною думой.

Проходит он как тень, безмолвный и угрюмый,

Со взором пристальным завистливых очей…

О, гость непрошеный на пире богачей,

Мне страшно при тебе за этот праздник вечный,

За легкую толпу, за смех ее беспечный,

За яркие кафе и величавый ряд

Твоих, о Новый Рим, блистательных громад!

Все-таки Париж — столица и арена стольких революций, что забывать об их подземном огне не стоит.

По соседнему бульвару идет другой молодой человек из России, не менее серьезный и наблюдательный, но более ироничный и склонный зарисовывать увиденное яркими и броскими штрихами:

Ночь — роящиеся станы —

Озаренные платаны —

Шелка шелест — чаши звон —

Отзвук плесков — отзвук пляски —

Ртов картавящих жаргон —

И на лицах рыжих жен

Намалеванные маски…

В. И. Иванов. Около 1900

Вячеслав Иванович Иванов не уступал Мережковскому ни умом, ни ученостью, поэтому и его творчество многим казалось излишне «книжным», перегруженным именами собственными, старинными словами и научными терминами — в основном из области античной истории и культуры, к которой он тяготел так же, как Мережковский к раннему христианству и средневековью. При этом они были совершенно разными людьми — по темпераменту, по складу ума и характера, по стилю жизни. Дмитрий Сергеевич жил полной жизнью за письменным столом или произнося длинные монологи, Вячеслав Иванович — в беседах, в диалоге с людьми.

Поэтому и Париж у них получился совсем разный. Мережковский повествует, подробно и неспешно. Иванов рисует четкие и запоминающиеся виньетки — «острые, краткие, стильные», как охарактеризовал их Александр Блок. Например, этот диптих, две части которого иронически озаглавлены Jura mortuorum и Jura vivorum, то есть «Права умерших» и «Права живых»:

Вот — кладбище, и у входа:

«Братство, Равенство, Свобода…»

Здесь учился Данте сам

Силе дверных эпиграмм!

«Братство, Равенство, Свобода» —

Гордо блещут с арки входа.

«Что за мрачные дома?»

— «Наша, сударь, здесь — тюрьма…»

Девиз «Liberté, Égalité, Fraternité» на фронтоне дома. 2010. Фото. Автор: Jebulon. По лицензии GNU Free Documentation License

Поэт не шутил: официальный девиз Французской революции, а затем и республики, — «Liberté, Égalité, Fraternité», то есть «Свобода, равенство и братство», — должен был украшать все государственные учреждения. Вячеслав Иванович не без иронии откликнулся и на это:

Здесь гремят тройным аккордом

Прав великих имена…

О, счастливая страна!

Что носил я в сердце гордом,

Носит каждая стена.

А вот тот же сюжет — или то же явление — в неиронической интерпретации Мережковского:

На шумной улице идет старик в пыли,

С рекламой на спине, по мостовой горячей.

Он служит для толпы афишею ходячей.

На старческом лице ни мысли, ни души.

Он ходит так всю жизнь за бедные гроши…

А над красавицей и над живой афишей,

На мраморной доске, над выступом иль нишей

Я громкие слова читаю: Liberté,

Égalité и — звук пустой! — Fraternité.

В Западной Европе, в том числе во Франции, русских нередко именовали «скифами», ненавязчиво подчеркивая их принадлежность к другой цивилизации и к другой культуре, нежели европейская «эллинская». От слова «скиф» не отказывался изгнанник Александр Герцен, видевший в нем революционный смысл. Александр Блок после большевистской революции откликнулся на него гордой декларацией: «Да, скифы мы! Да, азиаты мы!» Утонченный европеец Вячеслав Иванов, изучавший античную историю под руководством знаменитого Теодора Моммзена и написавший на латинском языке магистерскую диссертацию по этой специальности, тоже не мог обойти тему «скифа в Париже». Вот его изящная миниатюра «Скиф пляшет»:

Стены Вольности и Прав

Диким скифам не по нраву.

Guillotin учил вас праву…

Хаос — волен! Хаос — прав!

Нам, нестройным, — своеволье!

Нам — кочевье! Нам — простор!

Нам — безмежье! Нам — раздолье!

Грани — вам, и граней спор.

В нас заложена алчба

Вам неведомой свободы.

Ваши веки — только годы,

Где заносят непогоды

Безымянные гроба.

Вячеслав Иванович напомнил французам 1889 года, отмечавшим юбилей