«Ливонские обременения» и русско-ганзейская торговля в преддверии ливонской войны - Марина Борисовна Бессуднова

ливонских ганзейцев прямо в портовых городах Ливонии позволяло купцам «заморской» Ганзы существенно экономить время и деньги, и потому уже к началу XV века участие ливонских городов в деловых сношениях «заморян» с русскими поставщиками стало системным. С 1442 года ливонцы в дополнение к прочему стали представлять Ганзу в ее переговорах с русской стороной и фигурировать в роли гарантов русско-ганзейских торговых договоренностей[44]. На Ревель и Дерпт возлагалась административная ответственность за положение дел на Немецком подворье, их стараниями восстановленного в 1514 году после 20-летнего перерыва, последовавшего за его закрытием по приказу великого князя Московского Ивана III в 1494 году[45]. На ганзетагах XV века не раз отмечалось, что ливонцы лучше прочих ганзейцев подходили к роли посредников в деловом общении с русскими, поскольку в массе своей хорошо знали их язык, нравы, законы, имели в русских городах полезные знакомства, а благодаря близкому расположению ливонских городов к русской границе могли при необходимости действовать оперативно и с наибольшей отдачей.

Роль ливонских городов в развитии русско-ганзейской торговли становилась все более активной по мере распространения в ней «необычного» (ungewonlicke, wunderlicke) товарообмена, который производился в нарушение ганзейских обычаев и оформившихся на их основе правовых норм[46]. Если выгода того требовала, ливонские городские власти выступали на защиту ганзейских традиций, но столь же легко нарушали их, если случался подходящий момент, использовали для торговли «необычные» места, неустановленные маршруты, кредит и разные виды торговой кооперации, произвольно меняли условия сделок и т. п., посредством неформального, а иногда и предосудительного порядка добиваясь повышения своих доходов, конечно, не без риска. «Каждый сам несет свой урон» — таково было правило самостоятельной, «авантюрной» (en avanture) торговли, которую разные представители торговых кругов вели в отсутствие покровительства Ганзы, другого рода корпорации или государя. Ливонские купцы, пользуясь некоторыми преимуществами своего периферийного положения, в конце XV — первой половине XVI века широко практиковали «необычную» торговлю, особенно в обстановке участившихся русско-ливонских «размирий», невзирая на строгие запрещения ганзетагов[47]. Их опыт, бесценный с точки зрения торгового человека, распространялся и постепенно стал использоваться «заморянами», о чем речь пойдет дальше.

Изменение порядка русско-ганзейской торговли и переход первых позиций от ливонских городов к Любеку, завершившийся к рубежу XVI–XVII веков, имели довольно длительную предысторию. К сожалению, это страница в истории поздней Ганзы представлена в современной историографии не в пример меньше, чем, скажем, тематика, касающаяся ганзейских торговых оборотов в условиях изменившейся конъюнктуры балтийского рынка с характерным для этого периода преобладанием продуктов питания и сырья[48] или невиданного прежде обострения конкуренции Ганзы с «чужими нациями», или «чужаками» (fremde Nationen, frembde), а именно с датчанами, голландцами, уроженцами Южной Германии, или «обердойчами», англичанами, фризами, шотландцами, французами[49]. Последнее обстоятельство спровоцировало в ганзейских городах Ливонии эскалацию ограничений на так называемую «гостевую» торговлю. Старинная заповедь «гость да не торгует с гостем», исключавшая взаимные сделки чужеземных и иногородних «гостей» в пределах городских стен, соответствовала нормам ведения стапельной торговли и считалась неотъемлемой частью ганзейского обычного права, защищавшего интересы связанного с городским рынком местного бюргерства[50]. В ливонских городах «гостевые» запреты в сфере русско-ганзейской торговли действовали с XIII века, но под их действие попадали прежде всего иноземцы-«чужаки», в обход местных обычаев завязывавшие прямые торговые отношения с приезжавшими в Ливонию русскими купцами. Поскольку все ганзейцы вне зависимости от мест проживания и ведения торговли имели равные ганзейские привилегии, действующие в местах ведения стапельной (санкционированной или «обычной») торговли, «заморские» ганзейцы формально «гостями» не считались и под запреты «гостевой» торговли не подпадали, хотя магистраты ливонских «коммун» уже в XV веке не упускали случая ограничивать их русскую торговлю под предлогом нарушения «гостевого права»[51]. Однако пика своего развития антигостевая политика ливонских городов достигла к середине XVI века, породив в отношениях ливонских и немецких ганзейцев серию острых затяжных конфликтов[52].

К началу Ливонской войны в 1558 году противоречия ливонцев с «заморянами» прошли линию невозврата, сделав практически невозможным конструктивное решение проблемы. Именно эти обстоятельства обусловили предпосылки появления у Любека оригинальной торговой стратегии, нацеленной на развитие его собственной торговли в России в обход ливонских городов с их обременительными «гостевыми» запретами. Позже, в годы Ливонской войны 1558–1583 годов, ключевым компонентом планов Любека в отношении русской торговли стала идея «русского стапеля», предполагавшая создание в России сети любекских подворий, или эмпориев, пожалования которых его магистрат на протяжении десятилетий упорно добивался от русских государей[53]. С момента появления в 1586 году жалованной грамоты царя Федора Иоанновича[54], а затем и русско-ганзейского соглашения 1603 года, утвержденного волей Бориса Годунова[55], этот проект начал успешно реализовываться, что, конечно, нельзя было предвидеть в середине XVI века на начальном этапе его разработки.

В 1550-х годах, в разгар переустройства ганзейской организации, увенчавшегося провозглашением Ганзейской конфедерации, для Любека не было более насущной задачи, чем упрочение своего лидерства в Ганзе, организованной уже не на традиционных — «сетевых», а на конфедеративных началах, существенно укрепивших автономию ганзейских городов. Залогом преуспевания любого крупного ганзейского города того времени являлось наличие подконтрольного ему хинтерлянда (marcha civitatis, hinterland), или территории, гарантировавшей поставки экспортной товарной продукции, среди которой особо приветствовались востребованные на балтийском рынке продукты сельского хозяйства и лесных промыслов, сырье и полуфабрикаты. Коммерческие успехи Данцига[56] и Риги[57] с их обширнейшими хинтерляндами служат тому неоспоримыми доказательствами. Хинтерлянд же Любека, как повелось со Средневековья, был крайне невелик, причем, как отмечает К. Янке, без возможности его территориального расширения до уровня contado североитальянских торговых коммун[58]. Долгое время в этом не было надобности, поскольку Любек имел прибыли и авторитет «главы Ганзы» благодаря своему удобному географическому положению и возможности регулировать товарные потоки между Восточной и Западной Европой, а также привилегиям, городской собственности, фрахту, контролю за ганзейскими конторами и стапелями, юрисдикции в зоне действия любекского права, статусу высшей апелляционной инстанции и места проведения большинства ганзетагов[59]. К концу XV века, однако, влияние этих факторов стало неуклонно ослабевать, что негативно сказалось на торговых оборотах Любека[60], и в условиях превращения Ганзы в конфедерацию торговых городов дальнейшее ослабление его престижа могло оказаться вопросом времени.

Преодолеть эту крайне опасную тенденцию Любек мог путем увеличения своего экономического и политического потенциала благодаря расширению своего хинтерлянда, как, собственно, поступали и другие ганзейские города. Определиться же с его географической привязкой «главе Ганзы» помогла небывалая востребованность на западноевропейском рынке русских товаров. Неоглядные просторы русского Северо-Запада с его богатейшими