«Ливонские обременения» и русско-ганзейская торговля в преддверии ливонской войны - Марина Борисовна Бессуднова

их периферийных вариантов и активнее использовать источники регионального происхождения[19]. Признавая справедливость и широкие перспективы подобного подхода, нельзя, однако, не заметить, что на фоне очевидных успехов в изучении западноевропейской модели поздней Ганзы, которых добилась современная зарубежная историческая наука, малоудовлетворительным выглядит уровень разработанности русского сегмента позднеганзейской проблематики. Фундаментальные труды по этой теме отсутствуют, хотя не обойдены вниманием отдельные сюжеты, среди которых надо особо отметить проблемы поздних торговых подворий Ганзы в Новгороде и Пскове, освещенные в трудах Е. А. Рыбиной[20], Н. Ангермана[21], А. А. Иванова[22] и М. Б. Бессудновой[23], ганзейскую торговлю Новгорода[24] и Пскова[25], русско-ганзейскую дипломатию[26] и русскую торговлю ливонских городов в XVI веке[27]. Видение всего комплекса русско-ганзейских отношений первой половины XVI века недавно представлено в монографии автора этих строк[28]. Все эти исследовательские наработки определенно важны для изучения взаимоотношений Ганзы и России в XVI–XVII веках, однако в силу своей фрагментарности они пока недостаточны для видения всей картины, а главное, не дают ясного понимания причин и сущности происходивших в них трансформаций. В отсутствие же подобных наблюдений русский материал может оказаться малопригодным для решения глобальной проблемы, заложенной в основу дилеммы «упадок или переход», или, другими словами, «гибель или перестройка», о важности которой в современном изучении поздней Ганзы говорилось выше.

Определение «русская Ганза», использованное в заглавии одной из моих недавних публикаций[29], иногда вызывает вопросы у коллег, и их можно понять, зная, что русские города Новгород и Псков, активно участвовавшие в русско-ганзейской торговле Средневековья и раннего Нового времени, не являлись членами Ганзы, а значит, не имели присущих им прерогатив: доступа к ганзейским привилегиям, включения в ганзейскую «сеть», представительства на ганзетагах, — равно как и обязанностей участвовать в общеганзейских мероприятиях, будь то выплата экстраординарных повинностей на общеганзейские нужды, проведение политики торговых санкций или организация военных экспедиций, включая борьбу с пиратством. Против всего этого не поспоришь, хотя вместе с тем невозможно отрицать существование внутри ганзейского «мира-экономики», о котором в свое время писал Ф. Бродель[30], русского анклава, который во все времена был значим для ганзейского предпринимательства, а в реалиях «долгого» судьбоносного XVI века и вовсе приобрел исключительное значение[31]. Кроме того, надо иметь в виду, что в пределах этого анклава в процессе длительного взаимодействия представителей русского (православного) и западноевропейского (католического) миров сформировались особая административно-правовая модель, известная под названием «старина», и неповторимая культурно-бытовая атмосфера[32], которые оптимизировали условия пребывания ганзейцев в этих русских городах и немало содействовали успеху их торговой деятельности. Самым же важным свидетельством принадлежности Новгорода и Пскова к ганзейскому экономическому и культурно-историческому пространству можно считать проявление в русско-ганзейских отношениях тех же тенденций поступательного развития, которые имели место во всем Ганзейском регионе, простиравшемся от Новгорода до Лондона и от норвежского Бергена до Брюгге. По этой причине историк, посвятивший себя изучению феномена поздней Ганзы, не может обойти вниманием русский Северо-Запад, поскольку в этом случае общая картина перестройки ганзейских структур при всей полноте освещения западноевропейских реалий получится не вполне точной, с изрядной долей схематизма и условностей.

Согласно устоявшимся представлениям, у истоков которых стоял Э. Даенель, период расцвета Ганзы приходился на вторую половину XIV — первую половину XV века[33]. В это время сложилась система ганзейского регионального членения в виде «третей»: рейнско-вестфальской, вендско-саксонской и прусско-ливонской, каждая из которых обладала выразительной спецификой и собственными торговыми интересами, которые им надлежало реализовывать в рамках общеганзейских традиций[34]. Выверенное взаимодействие городов и «третей» достигалось благодаря региональным собраниям и, главным образом, представительным съездам всех ганзейских городов, или ганзетагам, этим «специфическим формам выработки политической воли»[35], воплощавшим единство Ганзейского союза в отсутствие у того прочих централизирующих элементов: единого законодательства и судопроизводства, административных органов, войска и военного флота (общая эскадра формировалось по мере надобности), общих финансов, правоохранительных органов и т. п.[36] И хотя возникший в XIV веке ганзетаг больше походил на «согласительную комиссию», а не на орган по принятию обязательных в исполнению общих решений[37], его работа обеспечивала координацию действий ганзейских городов в сфере экономики и политики, отчасти содействовала нейтрализации их местечкового «эгоизма» и выработке единой стратегии, благодаря чему достигалась относительная бесперебойность многочисленных товаропотоков в пределах огромного ганзейского пространства[38].

Ганзейский регион, хоть и не имел четких территориально-административных границ, охватывал территорию около шести миллионов квадратных километров, где наряду с четырьмя ганзейскими конторами находилось около 30 торговых факторий[39]. Основным связующим звеном между северо-западными русскими городами и основным костяком ганзейских городов Германии в зоне вендско-саксонской «трети» выступали три главных города средневековой Ливонии (hovetstede): Рига, Ревель (Таллинн) и Дерпт (Тарту), состоявших в Ганзе в качестве полноправных членов («коммун») и пользовавшихся ее привилегиями, включая обладание стапельным правом, правом посещения новгородской конторы и участия в ганзетагах. В соответствии с положениями русско-ганзейской «старины», русские купцы с конца XII века имели беспрепятственный доступ («чистый путь») в ливонские города, равно как и ганзейцы хорошо знали путь к новгородскому Немецкому подворью, главными «менеджерами» которого (определение позаимствовано у шведского историка Э. Тиберга) выступали Ревель и Дерпт. В первой трети XVI века эту схему дополнили неганзейская Нарва и Ивангород[40]. Сочленение этих торговых локусов — трех статусных, поименованных в качестве субъектов русско-ганзейских договоренностей (Ревель, Дерпт, Новгород), и двух неформальных (Нарва, Ивангород) — в первой половине XVI века создало оптимальные условия для насыщения ливонского рынка русскими товарами, откуда они потом доставлялись за море, прежде всего, в порты Любека и Данцига (Гданьска) в Западной Пруссии[41].

Вендские города на южном побережье Балтики, за которыми в источниках закрепилось название «морских» или «заморских» (civitates maritimae, seestede, oversehsche stede), во главе с Любеком, граждан которых в Ливонии обычно именовали «заморянами» (Oversehschen, Overseesche), питали живой интерес к новгородскому и — шире — к русскому рынку, всячески стремясь повышать свою долю доходов от реализации русской экспортной продукции в странах Западной Европы. В рамках «теории трансакционных расходов» (Transaktionskostentheorie), одной из наиболее интересных находок современного ганзеведения, начало которой положил С. Дженкс, считается доказанным, что значительная, если не основная, часть доходов ганзейского купца достигалась путем минимизации трансакционных или накладных расходов, обычно весьма больших при перевозке товаров на большие расстояния[42], которые, как в случае с русской торговлей, на порядок возрастали из-за ее сезонного характера и проблем с дорожными коммуникациями[43]. Приобретение русских товаров при посредничестве