«Ливонские обременения» и русско-ганзейская торговля в преддверии ливонской войны - Марина Борисовна Бессуднова

к Ивану IV, осуществление которого по традиции возлагалось на ливонские города[104]. Финансировать посольство предполагалось путем введения экстраординарной пошлины с ганзейских товаров, так называемой фунтовой пошлины, или пунтцолля (punttoll). К этой мере, впервые использованной ганзейцами для покрытия расходов на войну с Данией 1367–1370 годов, они неоднократно прибегали впоследствии в чрезвычайных ситуациях[105].

Предложение о введении пунтцолля, прозвучавшее на ганзетаге 1554 года, вызвало у его участников неоднозначную реакцию. Посланцы Риги, Ревеля и Дерпта посчитали его нецелесообразным, а «заморские» ганзейцы, включая любечан, хотя и настаивали на подобной мере, сами нести бремя откровенно не желали и потому не упустили случая припомнить своим визави об убытках, которые они несут из-за притеснений их русской торговли в ливонских городах[106]. Таким образом, тема «ливонских обременений» в рецессах 1554 года была логичным образом продолжена. Из рецесса следует, что посланцы ливонских городов предложили отложить введение пунтцолля и организацию посольства из-за ожидавшегося в недалеком будущем подписания с русским царем мирного договора, который, может статься, решит судьбу Немецкого подворья без дополнительных расходов с ганзейской стороны.

Думается, что, отвергая идею пунтцолля, ливонские делегаты руководствовались не только фискальными соображениями, но и желанием ослабить позицию своих «заморских» оппонентов, лишив их сильного козыря в набиравшей силу полемике по поводу «ливонских обременений». Обе стороны готовились к решающей схватке. На ганзетаге 1555 года, куда ливонские магистраты предусмотрительно не отправили своих представителей, было решено, что участие Ганзы в судьбе Немецкого подворья и подготовке посольства в Москву возможно лишь в случае устранения «ливонских обременений», после чего Любек вместе с Гамбургом высказали намерение отправить в Ливонию своих ратманов для ведения переговоров по делам русской торговли[107]. Сведениями о таком посольстве мы, правда, не располагаем, и, возможно, планы, связанные с его отправкой, были пересмотрены любекской стороной, поскольку стало известно о решении Риги и Ревеля прислать своих представителей на ганзетаг 1556 года.

О существовании подобных намерений свидетельствует титульная надпись на обложке документального комплекса, которому мы обязаны понятием Gravamina Livonica с датой «1556 год». Из нее следует, что более чем за полтора месяца до открытия Любекского ганзетага в Риге и Ревеле были произведены необходимые назначение и даже выделены деньги на их поездку в Любек, которая, однако, не состоялась. Хорошо известен вклад ганзетага 1556 года в дело реформирования ганзейских структур[108], но несколько строк на форзаце представленной выше папки позволяют говорить, что ливонцев там ожидало еще и продолжение нелицеприятного разговора о «ливонских обременениях». О приезде ливонского посольства, ожидавшегося в Любеке в октябре-ноябре 1556 года, его составе и полагавшихся ему выплатах в «столице» Ганзы вполне могли знать из переписки с ливонскими магистратами, которая тогда была делом обычным.

Поскольку разбирательство предстояло серьезное, к нему в Любеке тщательно готовились, отбирая документы по факту «ливонских обременений», среди которых оказались жалоба любекских купцов 1551 года с приложениями в виде выдержки из рецессов 1540 года и записки с указанием размеров весчего, а также копия фрагмента протоколов 1554 года. Все это казалось подходящим, чтобы призвать ливонцев к ответу за антигостевую политику, но поскольку же ответчики не явились, папка с делами оказалась в архиве любекского магистрата. Тогда-то у нее вполне могла появиться бумажная страница-обложка с многозначительной надписью Gravamina Livonica. Ее почерк больше ни в одном документе не повторяется, что говорит о непричастности автора титульной надписи к наполнению самой подборки.

Но если рецесс 1554 года и более ранние документы вполне могли принадлежать «кейсу» кого-либо участника ганзетага 1556 года, то подобное совершенно немыслимо в отношении пяти последних документов комплекса, датированных 1559 годом (№ 6–10). Первую и основную позицию среди них занимают три отдельных выписки из рецессов ганзетага 1559 года — при желании их можно считать единым документом, но мы их разделяем, поскольку каждая часть не только имеет свой подзаголовок, но и представляет, как будет показано дальше, отдельный смысловой блок. Красной нитью сквозь их содержание проходит тема признания угрожавшей Ливонии серьезной внешней опасности и оказания ей помощи в войне против России, о которой участников ганзетага настоятельно просили посланцы ливонского магистра Вильгельма фон Фюрстенберга, Риги и Ревеля (документы № 6, 7, 8). Копии рецессов 1559 года выполнены по ганзейским стандартам — канцелярским почерком (почерк д), с заголовками в начале каждого раздела, с характерными инициалами и рубрикацией. На отдельном листе, выступающем в качестве форзаца, в верхнем правом углу помещена титульная надпись «Выдержка из рецесса 1559 года на Якоба-апостола [25 июля] по поводу настоящих переговоров господина ливонского магистра и городов Риги и Ревеля с посланцами городов всей почтенной Ганзы» (28/8, fol. 25 г.). Похожим образом оформлена и упомянутая ранее выписка из рецессов 1554 года.

За выпиской из рецессов 1559 года следует черновик или рабочая копия письма участников ганзетага со стороны Любека, адресованного магистрату Ревеля, с соответствующим заголовком (документ № 96, почерк е) по поводу все тех же «обременений», в которых на сей раз обвинялись только ревельцы. Следующий документ представляет собой ответ ревельских делегатов с тезисным изложением позиции их магистрата по поводу предъявленных обвинений (документ № 10, почерк ж). Блок документов за 1559 год в подборке самый объемный — 40 страниц, и хотя все они так или иначе затрагивают вопрос об оказании Ливонии военной помощи со стороны Ганзы, их содержание, как в 1554 году, строится вокруг «ливонских обременений», которые якобы мешали «заморским» ганзейцам принять близко к сердцу бедствия Ливонии и даровать ей «помощь, утешение и поддержку». Чего только стоит тезис «Ливонские города сами дали повод к своему несчастью» (Lifflandische Stette selbst Ursache zur verstorung Lifflands gegeben) с многозначительной пометкой на полях NB (nota bene)! Вряд ли мы ошибемся, если сочтем, что ради этой реплики, звучащей как лейтмотив единого произведения, и готовилась вся подборка. Во всяком случае, титул Gravamina Livonica с обложки 1556 года к документам 1559 года подходил идеально.

Все вышесказанное дает понять, что по поводу формирования комплекса Gravamina Livonica возможны два предположения. С одной стороны, при желании в нем можно видеть результат работы некоего архивиста, занимавшегося систематизацией рукописного материала; тип брошюровки и корешок подборки явно близки современным, хотя пометки на полях и прочие сопроводительные надписи на документах относятся к XVI веку. Второе и главное — ничто не мешает воспринимать указанный комплекс как продукт целенаправленной работы, нацеленной на создание эффективно действующего инструмента, с помощью которого «заморяне» во главе с Любеком рассчитывали противодействовать антигостевой политике ливонских городов, сознательно и весьма грамотно подготовленный кем-то из поборников свободной торговли любекских купцов