Его пленница. На грани ненависти - Дарья Милова

Я даже улыбнулась. Дура.

И тогда тьма на обочине шевельнулась.

Сначала я решила, что это иллюзия, очередная тень фонаря. Но она не исчезла.

Она шагнула.

Резкий рывок руля.

Шины завизжали, вцепились в асфальт. Сердце сорвалось. Воздух в лёгких превратился в огонь.

И тут — дерево. Огромное, тёмное, чужое, вырастающее прямо передо мной.

Удар разорвал всё.

Глухой, плотный, будто выстрел прямо в грудь. Тело дёрнулось вперёд, лоб встретился с рулём. В глазах вспыхнули белые искры.

Боль. Настоящая, жгучая, как будто череп раскололи изнутри.

Мир пошатнулся, фонари превратились в размазанные кроваво-жёлтые пятна.

Воздуха не хватало. Я хватала его рвано, но с каждым вдохом в горло тянулось что-то металлическое, тёплое — кровь. Смешивалась с запахом бензина, жгла ноздри.

Веки стали тяжёлыми, руки обмякли. Всё уходило в туман.

И вдруг — резкий скрежет. Дверь кабриолета взвыла и поддалась, словно её вырвали голыми руками.

Холод ворвался внутрь. Ночной воздух хлестнул по лицу — острый, пахнущий дымом, бензином и… чем-то ещё.

Я заставила глаза открыть хоть на миг. И увидела его.

Фигура, чёрная, как сама ночь, заслонила свет фонаря. Высокий. Невозможный. Он будто не шёл, а возник из тьмы.

Высокий, широкоплечий, Резкая линия скул, сжатые губы. Движения быстрые, решительные, как у человека, который привык действовать, а не думать.

— Чёрт… — он произносит тихо, но я всё равно слышу.

Тёплые, сильные руки подхватывают меня под спину и колени, вырывая из смятого салона. Я дёргаюсь, но сил сопротивляться нет — только слабое дрожание в пальцах.

— Не спи, слышишь? — его голос низкий, глухой. Он не спрашивает, не умоляет, а приказывает.

Голова бессильно падает на его плечо, и я вдыхаю запах — кожа, лёгкая горечь сигарет, что-то тёплое и опасное.

— Держись, девочка, — он говорит тихо, почти вкрадчиво, и мои веки окончательно смыкаются.

Последнее, что я успеваю заметить, — быстрый поворот его головы, будто он проверяет, нет ли кого-то поблизости.

Глава 2. Ева

Я просыпаюсь рывком — будто кто-то дёрнул меня из глубокой, вязкой воды.

В висках стучит молотком, во рту сухо, а желудок протестует даже против слабого движения.

Комната… моя комната. Белые шторы, лёгкий утренний свет, запах дорогого парфюма, которым всегда пропитано постельное бельё.

Как я здесь оказалась?

Вчера… клуб, музыка, алкоголь. Смех подруг, Лена с её таблетками. Всё остальное — белое пятно.

— Наконец-то ты проснулась, — раздаётся рядом.

Я вздрагиваю и поворачиваю голову. На стуле возле кровати сидит Тамара Васильевна — домоправительница, женщина лет пятидесяти с идеальной прямой спиной и холодным взглядом, за которым прячется вечная забота.

— Как ты себя чувствуешь, деточка? — она вскакивает, как только встречает мой взгляд.

Я с трудом сажусь, держась за голову.

— Как будто по мне проехался каток… дважды.

Она протягивает стакан с водой.

— Пей. И расскажи, что вчера произошло. Ты вернулась глубокой ночью, и я… — она запинается, — скажем так, ты была не в лучшей форме.

Я моргаю, пытаясь отмотать в голове плёнку, но кадры обрываются на том, как я сажусь в машину.

— Я… не помню. Только клуб. Потом… — я нахмурилась. — Всё чёрное.

— В любом случае, — сказала Тамара Васильевна, выпрямляясь, — твой отец был очень зол.

Я ощутила, как внутри всё неприятно сжалось.

— Он просил позвать его, как только ты очнёшься, — добавила она, поправляя фартук, хотя тот и так был безупречно выглажен.

Она уже дошла до двери, но вдруг остановилась и посмотрела на меня поверх плеча.

— Держись… и готовься, — произнесла тихо, но так, что это прозвучало почти как предупреждение.

Щёлкнула дверь, и я осталась в тишине, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

Отец зол — это всегда было хуже любого похмелья.

Я медленно сползаю с кровати, ноги подкашиваются, но я всё же дохожу до трюмо.

В зеркале на меня смотрит бледная девушка с растрёпанными волосами, тусклыми глазами, синяком под глазом и тонкой полоской засохшей крови на лбу.

Ссадина тянется от линии роста волос к виску, кожа вокруг припухла и багровеет.

— Прекрасно, — выдыхаю я, кривясь. — Просто шикарно.

Я ещё не успеваю отвести взгляд от собственного отражения, как в комнату врывается отец.

Без стука. Без предупреждения. Как всегда.

— Ева!

Дверь с грохотом ударяется о стену. Он входит быстро, тяжело, с лицом, будто сейчас начнёт ломать мебель.

Я поворачиваюсь, инстинктивно сжимая пальцы в кулаки.

— Ты вообще соображаешь, что творишь?!

Он орёт. По-настоящему. Громко, с надрывом. Так, будто хочет вытряхнуть из меня вину.

— Ты разбила машину вдребезги, Ева! Вдребезги! Как ты вообще осталась жива, мать твою?!

Он размахивает рукой, как будто ищет, чем бы швырнуть.

Глаза красные. Скулы сведены.

Этот человек — не просто зол. Он взбешён до предела.

— Ты села пьяная за руль, — продолжает он, подходя ближе. — Ты могла убить себя! Могла убить кого-нибудь на дороге!

И не отводя взгляда от собственного отражения, тихо говорю:

— Но не убила.

— Да пошла ты, Ева! — он срывается. — Знаешь, сколько денег ушло на то, чтобы все молчали? Сколько я заплатил, чтобы эта история не ушла в прессу, чтобы никто даже не узнал, что ты была за рулём?!

Он хватает со стола мой клатч, бросает обратно, как ненужный мусор.

— Тебе всё с рук сходит, потому что ты — Лазарева. Но даже твоё имя не вытянет тебя в следующий раз, когда ты решишь сдохнуть красиво!

Я медленно поворачиваюсь к нему.

Голова гудит. Затылок пульсирует. Но голос — ровный, ледяной.

— Значит, ты не боишься, что я погибну. Ты боишься, что об этом узнают.

Он замирает. На секунду.

Я вижу, как он делает вдох — и не говорит ничего. Потому что это правда.

Потому что он никогда не волновался по-настоящему. Только о репутации. О бизнесе. Об имени.

— У тебя нестабильное поведение, Ева. И я больше не намерен это терпеть.

Я моргаю.

Он говорит спокойно.

А мне от этого ещё хуже.

— Ты думаешь, это норма — срываться в клубах, устраивать истерики, разносить репутацию семьи в пыль? Садиться пьяной за руль? Врезаться в дерево, чёрт тебя побери?!

Он не повышает голос.

Но в нём — сталь. Яд.

Как всегда, когда он по-настоящему опасен.

— Я годами закрывал глаза на твоё поведение. Отмазывал. Платил. Покрывал.

Он сжимает кулак. Вены на руке натянуты, как струны.

— Но это больше не каприз. Это болезнь, Ева. И если ты не можешь взять себя в руки — за тебя это сделаю я.

— Ты несёшь бред, —