УПУСТИЛИ ЧЕЛОВЕКА - Надежда Семеновна Григорович

Элла растерянно остановилась на пороге, не узнавая жилья Ксении Ивановны. В комнате было тепло, плита побелена; на столе сияла чистотой свежая, накрахмаленная скатерть, посреди стола в вазе красовались искусно сделанные из бумаги алые розы.

На постели сладко спала Ксения Ивановна в летнем халатике. Одеяло было отброшено к ногам. На ее порозовевшем лице застыло выражение блаженства.

Возле плиты бесшумно стряпала рослая женщина. Она обернулась на стук двери и сделала Элле знак, призывающий к тишине.

— Здравствуйте, — шепотом сказала Элла. — Вы сестра Ксении Ивановны?

— Да, сестра, — подтвердила женщина.

— И вы сами будете за Ней ухаживать?

— Да, сама буду ухаживать.

— Значит, я могу больше не приходить?

— Можешь, — кивнула головой женщина.

— До свиданьица! — Элла крутнулась на каблучке-шпильке, выпорхнула из домика. Пока бежала до остановки автобуса, думала: пойти ли ей сегодня на танцы в клуб строителей с Людой или поехать на каток с Борькой, тренером по баскетболу.

В автобусе Элла увидела председателя месткома редакции, заведующую отделом писем Зинаиду Дмитриевну Астафьеву и рассказала ей, что к Казанцевой приехала сестра.

— Странно, — заметила Астафьева, — Казанцева как будто говорила, что она у матери была одна.

— Может, это двоюродная сестра? — предположила Элла.

— Может быть, — согласилась Астафьева и заторопилась к выходу.

7

Тепло, компрессы из редечного сока, а главное внимание и заботы соседки помогли: Ксения Ивановна почувствовала себя лучше, но она была еще так слаба, что врач не решался выписать ее на работу.

— Травы — великое дело, если их умеючи применять, — говорила Анастасия Терентьевна, процеживая отвар полевого хвоща. — Богом выращены травы на пользу человека, а люди теперь их топчут, о пользе их ничего не зная. Деды наши к докторам не ходили, а травами успешно тело свое врачевали.

— А есть такие травы, которыми душу можно врачевать? — тихо спросила Ксения Ивановна.

— Душа не травами исцеляется, — покачала головой Анастасия Терентьевна.

— А чем? — еще тише спросила больная.

— Душа исцеляется боговдохновенным словом, но не всякий, имеющий уши, может это святое слово слышать и понимать, — после долгой паузы ответила Анастасия Терентьевна.

В комнате сгущались зимние сумерки. За окном в зеленоватом вечернем небе задрожала, переливаясь самоцветом, первая звезда.

— Мама любила эту звезду. Она всегда на нее смотрела... Как горько, что звезда эта по-прежнему сверкает и будет сверкать века, а мамы уже нет, и я никогда не увижу ее, не услышу ее голоса, — сказала Ксения Ивановна.

— И эту печаль человеческую о смертности телесного естества нашего врачует боговдохновенное слово, ибо говорит оно о том, что воскреснем мы все во Иисусе Христе, по воле отца его небесного. Великий покой дает душе священное писание, свидетельствующее нам, что нет праха и тлена для верующих в бога, что нет вечной разлуки с близкими сердцу нашему людьми, — прозвучал в полумраке исполненный страстной силы голос Анастасии Терентьевны.

— Я бы хотела послушать это боговдохновенное слово, — задумчиво сказала больная.

— Это сделать нетрудно. Когда с божьей помощью выздоровеете, пойдете со мной в молитвенный дом евангельских христиан-баптистов. А до этого можем дома читать священное писание.

— Неужели на самом деле есть бог? — Ксения Ивановна приподнялась на локте и Посмотрела с постели в глубину комнаты, где стояла в совсем сгустившихся сумерках Анастасия Терентьевна. В темноте она казалась еще выше и крупнее. Багровые отсветы раскаленной плиты вырывали из мрака то ее сложенные на груди руки, то узор на бумазейном халате. Но голова, лицо оставались в тени. И поэтому голос звучал еще значительнее.

— Бог был, есть и пребудет вовеки. Бог есть любовь.

— Бог есть любовь? Как это понимать? — Ксения Ивановна затаила дыхание, вглядываясь в неясную фигуру.

— Да, бог это любовь. Любовь чистая, братская, любовь человека к человеку. Та любовь, которая привела меня к вам, сестра моя, к вам, лежащей на одре болезни и скорби, — тихо, как бы издалека донеслись слова, снимающие с души тяжесть горя и одиночества.

8

Принеся гранки, Ксения Ивановна обычно отдыхала на балконе. И сейчас Ксения Ивановна сидела, подставив нежаркому весеннему солнцу бледное лицо. Хотя пошел уже четвертый месяц, как она снова на работе, но Ксения Ивановна все еще не окрепла в полной мере после болезни, и путь из редакции в типографию и обратно ее утомлял.

Она сидела с закрытыми глазами. Было слышно, как то посвистывает, то чертыхается ответственный секретарь редакции Петр Сергеевич Безбородко.

«Еще не скоро за полосами пошлют», — порадовалась про себя Ксения Ивановна и стала думать о том, что нужно договориться с Эллой, чтобы она поработала за нее завтра вечером. Завтра суббота и с шести часов начнется моление. Пресвитер не любит, когда «братья» и «сестры» опаздывают. Сам жертвенно, без устали стоит перед престолом всевышнего и такого же рвения требует от членов общины.

Потом мысли ее обратились к Прохоровой, кассирше редакции. Прохорова дала слово Ксении Ивановне, что в это воскресенье пойдет с ней в молитвенный дом.

Ксения Ивановна месяц назад приняла крещение, но уже ревностно приступила к выполнению одного из главных обязательств, которое накладывает вероучение евангельских христиан-баптистов — привести к подножию престола божьего ежегодно две души из того греховного мира, которой бурлит вокруг них, «братьев» и «сестер», исповедующих единственно истинное, непогрешимое вероучение.

Прохорова, у которой недавно умер сын-студент, охотно слушала рассказы Ксении Ивановны о том, как поддержала ее Анастасия Терентьевна, соглашалась, что такая чуткость редко встречается.

Прохорову особенно интересовало, действительно ли Ксении Ивановне после того, как она уверовала, сразу стало легче, сразу ли смягчилась тоска по умершей матери.

— Сами увидите, дорогая Мария Саввишна, сами на себе испытаете, — отвечала ей Ксения Ивановна.

«Хотя бы пошла она в воскресенье со мной, — думает в полудремоте Ксения Ивановна. — Если она хоть раз послушает пресвитера, смягчится скорбь ее и высохнут слезы, осушит глаза матери надежда на встречу с сыном в небесном царстве Христа».

И тут сразу ясно возникает перед мысленным взором новообращенной «сестры» Ксении худощавая, юношески стройная, несмотря на то, что за плечами уже полвека, фигура пресвитера, гордо досиженная голова с пышной шевелюрой русых, поседевших на висках волос, его большие темные глаза, то пылающие гневом, когда говорит он о погрязших в грехах отрицателях бытия божьего, то мерцающие таким кротким светом, когда взывает он к послушной пастве своей.

«Успокоит, успокоит он душу несчастной матери, — думает Ксения Ивановна, — а я приведу первую заблудшую душу к господу».

«Хоть одну хотел бы душу

Я к престолу привести...»—

тихо напевает она баптистский гимн.

Громко стукнула дверь в секретариате.

— Здорово, Петр Сергеевич! Я