Это мой мир - Борис Яковлевич Петкер

начал раскидывать на червонного валета. Всем «словарником» стародавних гадалок он владел великолепно, мастерски и бросал карты невероятно серьезно, с глубокой верой во все эти… «для тебя, для дома, что было, что будет, чем сердце успокоится».

На сей раз получилось, что «трефовый король» на казенного дома ко мне милостив и что «в близком будущем» предстоит встреча с червонной дамой.

— Это невеста,— ласково раскрывал он тайну карт.

Я радовался. Были основания.

Этот уютный, какой-то сдобный вечер я запомни на всю жизнь. «Бабушка» Давыдов окутывал меня успокаивающей добротой и заботливостью. И я блаженствовал.

Давыдов любил молодежь и дружил с ней.

Гитара была вечным его спутником. Собрав вокруг себя молодых, он брал гитару, настраивал ее, из нескольких переборов струн неожиданно возникало «пошла плясать, а ножки гнутся, сарафан короток, молодцы смеются», и, глядя на вас своими хитренькими, с чертиком, маленькими глазами, он продолжал: «корсетка моя» и задорно потряхивал отсутствующими кудрями.

Эти невинные музыкальные шалости Владимир Николаевич умел подавать тонко и остро. Крыловскую «Ворону и Лисицу» он рассказывал так, как будто вы слышали ее впервые. Но этого мало, каждый раз для Вороны находилась совершенно новая характеристика.

Владимир Николаевич к этим миниатюркам — куплетам, песенкам, романсам и басням — относился так же серьезно, как и к крупным творениям, не боясь, что они уронят его достоинство. «Звезды не боятся, что их примут за светляков». Эта мудрость Рабиндраната Тагора вполне к нему относима.

У каждого человека есть «сейф» для хранения того великолепия, которое встречалось ему на пути. Вот еще одно из богатств моего «сейфа». Мы отмечали 50-летие сценического труда Н. Н. Синельникова.

Когда в разгар ужина обратились к Владимиру Николаевичу Давыдову с просьбой спеть — он согласился:

— Спел бы вам, да гитары нет.

Его пригласили к роялю, а Николай Николаевич, указав на Исаака Осиповича Дунаевского, сказал:

— Этот молодой человек все сделает.

И действительно, через мгновение из уст Владимира Николаевича мы услышали напевные, волнующие слова: «Тень высокого старого дуба голосистая птичка любила…», а Дунаевский, едва дотрагиваясь до клавиш, создавал для этой песни мягкий, лирический, задушевный фон.

Я говорил о преемственности. Через много лет уже известный к тому времени композитор Дунаевский писал музыку к водевилю Шкваркина «Вредный элемент».

Образ Владимира Николаевича Давыдова и та их песня где-то сохранились в складочке его памяти.

И вот старый актер запел: «Все как прежде, все та же гитара…»

Даже в самой мелодии улавливалось далекое воспоминание.

«Тень высокого старого дуба» начинается с той же ноты. Вот она, преемственность. Звенья в великой цепи искусства.

Любви в жертву

Я застал еще то время, когда взаимоотношения между актерами и театрами были иными, чем теперь. Службы были сезонные. Мы могли быть нужны в одном сезоне, а на следующий — «свободны». И никто не позаботится о вашем трудоустройстве. Заботьтесь сами. Идите хоть на биржу труда. Они тогда были очень «популярны».

Сезон в Харькове окончился, и мы поехали в Киев. А киевская труппа приехала в Харьков. Как видите, творческий обмен родился не сегодня.

Сам Синельников оставался в Харькове, а нашу труппу возглавил Владимир Николаевич Давыдов.

Говоря откровенно, мне в Киев ехать не очень-то хотелось. В Харькове оставалось мое сердце…

Так как состав нашей труппы был ограничен, то мне пришлось играть ролей больше, и в этих гастролях я был очень занят. Свои жадные потребности, свое актерское обжорство я удовлетворял полностью.

Особенно я был рад, что вместо Безано, которого я играл в андреевском «Тоте», надо скааать, ужасающе — не удавались мне красавцы любовники! — мне была поручена роль барона, да еще императора н «Канцлере и слесаре».

Я хочу рассказать сейчас — пусть это будет исповедью и покаянием перед тобой, мой читатель,— как я совершил беспрецедентный поступок, как принес в жертву собственным интересам, пусть даже любви,— театр.

Да, я был влюблен. В таких вещах всем подряд не открываются. Но ведь я человек — и ничто человеческое не миновало меня. Итак, я должен был расстаться с ней на самой звенящей ноте нашей любви. Конечно, в это время уже существовала почта! Но как же можно прожить целый месяц одними только письмами! Я жаждал свиданий!

И вот как-то, сидя в одном обществе, я невольно пожаловался на свою судьбу. Свет не без добрых людей. Нашелся друг, который обещал все для меня сделать. Это очень просто: я сяду в поезд утром, вечером буду в Харькове. Побуду там день и — обратно в Киев. Никто ничего не узнает.

Каюсь, читатель! Я соблазнился. И воспользовался этим так хорошо рассчитанным предложением озорно, но… неблагополучно для себя.

В Харьков я приехал действительно очень точно, а затем… возвращение в Киев было очень осложнено. В то время с билетами тоже было туго.

В Харькове я прожил два дня — несчастный и счастливый. О том, что делается в Киеве, я боялся и думать. Там меня уже заменили в «Ревизоре». Это разрывало мне сердце. Но самое страшное — неизвестно, когда я уеду.

Я пришел с повинной к Николаю Николаевичу Синельникову. Объяснил ему все, но он не принял моих извинений. Я ушел от него убитый. То, что я уронил себя в его глазах,— усугубляло мое горе.

Вернувшись в конце концов в Киев, я написал письмо Николаю Николаевичу. На этот раз Синельников меня понял и простил.

А директор не понял и не простил. Директора бывают суше. Такова, видимо, их миссия на земле. И где-то против меня у него отложился осадок. В дальнейшем он сыграет свою грустную роль.

Гастроли наши окончились. Я вернулся в Харьков и женился. В июне «товарищество» направилось в Новороссийск. Первый раз я еду как солидный семейный человек. Глава семьи, сознающий всю ответственность своего нового положения. По молодости лет и отсутствию опыта — теоретически, конечно.

Во главе товарищества — Стефанов. В труппе — Полевая, Владиславский, Межинский. У нас в репертуаре сбродные, не отрепетированные еще спектакли. Жарко, нудно, и особенно привлекать публику нечем.

Солидные состоятельные актеры проводят это время на берегу моря. Нам же, молодым людям,— трудновато. Товарищеская марка колеблется, не доходя до высоких норм, и поэтому «жизненный уровень» невысок.

Мы еще молоды, и в такую жару нам хочется мороженого. Его продает добрый грек, который соглашается даже записывать на счет. Но ведь когда-нибудь наступит день расплаты!.. Все равно, мороженого хочется. И все-таки еда…

Мы переписываем роли по ночам — на мороженое, и на хлеб с