Соленга - Юрий Петрович Азаров

я едва-едва удержусь, чтобы не сорваться в пляс с этим кудлато-квадратным, и не отбить ритм так же, как он, по груди своей, по полу. Ну хотя бы по столу. Саша ловит мой зачарованный взгляд, подмигивает мне и прибавляет еще большей удали:

Эх, раз, еще раз, лучше сорок раз по разу,

Чем один раз сорок раз!

И снова гул, и пьяный говор сливается в протяжный крик. И я чувствую, что мне надо уходить, что просто неприлично оставаться в этом чужом загуле, а ко мне подсаживается Кудлатый, который, я это видел, успел перешептаться со Скиркой и Саше что-то сказал.

Кудлатый в гости меня зовет. Я благодарю Кудлатого. Я ни за что не пойду к нему. Но мне все же приятно, что так искренне меня приглашают в гости. Как нового человека приглашают. Ко мне и Саша подсаживается.

А напротив Скирка сидит, мой взгляд перехватывает, едва заметно улыбается:

— Не хотите? Не настаиваем. Была бы честь оказана.

— Вы поете… — говорю я и дальше не могу подобрать слов, все они кажутся приторно-банальными. «Прекрасно, изумительно» — все не то, и скорее жестом я выражаю свое восхищение. — Вы знаете, я уже давно ничего подобного не испытывал.

Кудлатый, слава богу, уходит, а я предлагаю Саше участвовать в самодеятельности. Смешно, конечно, но эта самодеятельность меня втянула: стал я ставить спектакли-импровизации, и уже видел партию Саши в одном из них.

И через неделю Саша с гитарой будет ходить по сцене, сначала скованно, а потом я буду просить, чтобы он пел так, как будто здесь столовка, а не сцена, и роль он будет исполнять машиниста, и Скирка будет исполнять роль, и Кудлатый сначала включится, а потом надоест ему и бросит он роль. Пьеса нами будет написана «устно», на бумаге одни роли, одна канва — эпизод из жизни, и будет спектакль, и Саша будет петь, — все это войдет в мою новую жизнь. Саша расскажет, как его заставили шестерить, как потом Скирка выручил. А мне захочется прикоснуться, сказать что-нибудь хорошее Саше, будто полыхает во мне тот чудный мотив, зароненный им в душу: «Ты мои перья нежно погладь рукою…», и хочется пожалеть Сашу, и он чувствует это, и придвигается ко мне поближе, и рассказывает, как он жил в Ярославле, как он любил, как он ездил по России и как попал ни за что в эти края. И он говорит, говорит, и я понимаю, что он сотни раз рассказывал свою историю, и всегда ему, наверное, казалось, что не тому человеку он раскрывал себя, а вот сейчас как раз и представился тот главный случай, чтобы о себе все рассказать, чтобы ответ был дан, как дальше жить и надо ли жить. И есть у него и мать, и сестра есть, там, в Ярославле, и ждут его не дождутся, и велосипед ржавеет на чердаке, и Людка ждет, пишет вот (показывает скомканное письмецо): «Не могу жить без твоей дерзкой удали…»

И я не всегда могу отличить, где правда, где вымысел.

11

В Соленге есть какие-то нити, которые теплотой отдают, привязывают. И это ощущение новой чистоты, приходящее, как правило, после выстраданной боли, самоценно. Хочется дорожить этой чистотой. Хочется жить по-новому. И я набрасываюсь на книги, забираюсь в белое накрахмаленное, пахнущее свежестью чудо, укрываюсь одеялом, читаю и думаю. И угрожаю кому-то. Я всегда кому-нибудь да угрожал: «Ну вы погодите у меня! Ну я вам!» Кто были «они» — неважно. Может быть, это были мои собственные бесы, сидевшие во мне. Я и себе угрожал: «Ну погоди, я из тебя выколочу все, что можно выколотить».

И ребятам я угрожал: «Я разбужу вас, заставлю дрожать от счастья и плакать от встречи с той чистотой, какую я вам принесу!»

Мне нужно было на каком-то материале развернуть свои заветные мысли. И я достаю свой крохотный запас духовной наличности: ворох открыток и репродукций живописных, вырезок из самых старых, еще дореволюционных журналов. Эти маленькие реликвии мне особенно дороги, они отдают детством. «Картинки» я начал собирать, когда мне было не больше девяти лет. И никто вокруг не собирал. Правда, у отчима были старые журналы и стопка перевязанных тесьмой открыток, на которых были изображены самые разные фантастические сюжеты: боги, нимфы, ангелы, воины. На плотной бумаге, почти картоне, застыла лаковая глянцевитость, потрескавшаяся на уголках, и каемочка золотая вокруг, в некоторых местах стершаяся, и запах от этих открыток шел такой же теплый и вязкий, какой бывает от старых, истрепанных, читаных и перечитанных книг, которые я тогда читал по ночам и которые обладали какой-то своей таинственностью, потому что были очень старыми и мудрыми.

Эти открытки я никому не показывал: одни дети смеялись, когда видели на них обнаженные фигуры, а другие говорили: «Это ерунда — религия». И мама мне сказала, чтобы я никому эти картинки не показывал, часто она отбирала эти открытки и прятала. Но я их снова находил и складывал в картонную коробку.

Позднее, когда я уже был студентом, я установил, что на этих открытках была запечатлена высокая классика. «Да это же Рафаэль! А это Боттичелли! А это Леонардо», — говорил мне Маркелыч, рассматривая мои реликвии. Я шел в библиотеку и пытался что-нибудь узнать об этих художниках. Есть особая связь между тем запавшим в детскую душу, в развивающееся самосознание ребенка, и новым узнаванием, когда ты взрослым стал.

Когда я увидел, что в больших, настоящих книгах с солидными переплетами были те же изображения, что и на моих картинках, только более яркие, бережно покрытые папиросной бумагой, — легкий свертывающийся шорох вдруг приоткрывал то, что впервые было подарено в далеком детстве, — я вспоминал слова отчима, который говорил моей матери: «Нет, оставь его. Есть что-то в нем…»

Это «есть что-то в нем» я запомнил, и «оно» вертелось во мне, жило своей жизнью, придавало мне силы, а главное, доставляло необъяснимую радость. И когда я в детстве болел и неделями не выходил на улицу, и доктора уже сказали маме: «Все», — я просил мои картиночки, и мама со слезами на глазах (я так и не понимал, почему она плачет) доставала картонную коробочку, и я раскладывал свои картиночки, каким образом я их сортировал, не помню, но сортировал постоянно, часами рассматривал таинственные изображения: летающая женщина в облаках, точнее плавно ступающая по облакам, а вот и другая женщина с мечом и отрезанной мужской головой —