Соленга - Юрий Петрович Азаров

Алла — антипод класса, страдающий от своего антиподства. Она встанет сейчас и скажет то, что противостоит программе, и мне, и Зиночке Шугаевой, комсоргу школы.

— Мы любим Пушкина и Некрасова за то, что они воспели родную природу. Фет продолжил лучшие пушкинские традиции. Его искусство, как и искусство Тютчева, которого очень любил Ленин (аргумент совершенно доказательный), прекрасно. Надо отметить, что в стихах Фета мы тоже ощущаем протесты. Так, в этом же стихотворении «Какая грусть!» Фет пишет далее:

На небе ни клочка лазури,

В степи все гладко, все бело,

Один лишь ворон против бури,

Крылами машет тяжело.

Не все чистое искусство антинародно…

Дети настороженно следят за мной: что же будет? Алла Дочерняева так смело выступила против учителя. Парфенов приподнял голову: как учитель выйдет из этого положения. Как же, похвалили крепостника Фета! Нашли в нем зерно положительное! Алла с достоинством садится — этот жест ее, когда, поправляя юбку, она садится, чтобы не измять и чтобы фартук ровненько лег на коленки, и сдует со лба она при этом прядь вьющихся волос, этак небрежно сдует, и ресницы опустит вначале — на бледно-белом, будто никогда не знающем солнца лице — все дни за книжками проводит, а подымет ресницы — глаза ореховые с зеленью: «Что там еще?» Вот так села она и ждет. И ее напряжение по классу волной прошло и стукнулось упруго о мою школьную душу.

Возможно, не будь бы здесь Парфенова, все бы по-другому пошло. Ведь в классе знают ребята, как я отношусь к Фету и Тютчеву, мало ли что в программе там написано, и знают, что я всегда поощряю всякие споры по разным вопросам. А Парфенов не то чтобы мне мешает, и не то чтобы я его боюсь, а вот против моей воли мой внутренний цензор очень уж настаивает, чтобы все согласно с программой шло, так все меня поучали. И еще я знаю, как очень быстро и как очень четко сделать самую высокую активность. И я это делаю:

— Что ж, Дочерняева молодец. Она прочла дополнительную литературу. И то, что она обратила внимание на развитие пушкинских традиций — это прекрасно.

Итак, я воздал должное знанию. И теперь мне оставалось решить конфликт, так сказать, идеологический.

— Представьте себе такую ситуацию: деревня русская прошлого века, избы черные, в избе пусто, дети голодные кричат, их отец пьяный на полу валяется, а рядом, конечно же, природа прекрасная: лес, небо, река, листочки клейкие, весна в полном разгаре. Представьте себе поэта, безразличного к этой голодной семье, в поэтическом экстазе любующегося и описывающего красоту природы. И представьте себе другого поэта, поэта-гражданина, который непременно заступится за униженных и оскорбленных. Кому мы отдадим предпочтение? Кто скажет?

Ребята подымают руки. Говорят: «Конечно, поэту-гражданину».

— А ты как считаешь, Золотых?

Ваня молчит. Я думаю: ему очень нравится Алла Дочерняева, недоступная и красивая.

— Так что же, Золотых?

— Не знаю, — говорит он.

— Как же ты можешь не знать, Золотых? — говорю я.

А другие тянут руки, и на кончиках пальцев этих рук будто транспарантами: «Поэту-гражданину!»

— Так как же, Золотых? — повторяю я, будто заело мою грамзапись.

— Природа тоже красивая, — говорит он тихо.

— Так что важнее, природа или человек?

Ваня молчит.

А класс снова лесом рук (поразительная активность — я знаю, эта штука ценится превыше всего — это будет отмечено при разборе урока, всегда и у всех отмечается), так вот класс лесом рук вышвыривает новый транспарант: «Человек, а не природа!»

И я ухожу, совсем ухожу от эстетических начал, от поэзии ухожу, ухожу в область сугубо политическую, которая в моих устах сейчас звучит как высшая поэзия, впрочем, я так и думал, когда говорил:

— Представьте себе страну, где нет прав, нет свободы, нет никаких гарантий защищенности, где остроги и тюрьмы переполнены, где, как писал Пушкин, «в наш гнусный век на всех стихиях человек — тиран, предатель или узник». Так вот, вопрос однозначно стоит: что должно стать содержанием поэзии? Поэтический идиотизм — стихи о трелях соловья, как выразился Чернышевский, или же судьба народа… — И я заканчиваю раздвоение класса, и обе половинки свожу в одну цельность. И это будет высоко оценено потом, ибо я уже научился и распознал, что почем в этих стенах, все расценки знаю.

Много позднее я назову для себя эту психологию моего поведения психологией алиби. Эта психология требует на всякий случай выставления оправдательных аргументов. Это «на всякий случай» должно быть предельно искренним, чтобы алиби было прочным, надежно уберегающим. Это алиби нигде не фиксировалось, оно было, однако, на виду у всех, носилось как ветер, создавало среду.

И потом Парфенов мне должен был сказать: «С Дочерняевой вы правильно поступили, а вот Золотых надо было еще разъяснить…» Во всяком случае, я именно такого замечания и ждал при разборе урока. Но Парфенов в этот пасмурный февральский день пятьдесят третьего года ничего не сказал при разборе урока. Он только заметил, что я домашнее задание дал после звонка.

Может быть, все было не так. Я даже ловлю себя на том, что склонен отойти от достоверности факта, чтобы передать мое состояние глухоты. И замечу, меньше всего меня волнует в данном случае строгая достоверность факта, меня интересуют психологические мотивы былого. Меня интересует процесс образования глухоты, процесс молчания. Того молчания, когда есть тайный подтекст человеческого «я», который сам по себе живет, развивается, опираясь на свои внутренние законы и свою внутреннюю логику.

Конечно же, я и о Тютчеве, и о Достоевском рассказывал детям. Конечно же, все мои рассказы сопровождались оговорками, продиктованными логикой глухоты, логикой атрофии некоторых моих гражданских центров. Дело вовсе не в этом сейчас. Дело в другом: в психологическом нюансе раздвоения. Одна часть моей души еще теплилась, еще как-то жила, а другая, легальная, поощряемая кодом программы, вложенным в меня всеми моими новыми ролевыми предписаниями, отрекалась от всего самоценного в мысли. Я отсекал все ненужное, а на самом деле это ненужное и было самым главным, ибо составляло тайный пласт самых важных человеческих побуждений. Кто знает, может быть, и Парфенов что-то для себя устанавливал, что-то сверял. Может быть, и его молчание было неслучайным. Молчание — это тоже форма алиби: «А я этого не видел, не слышал, не заметил!» Молчание — золото…

Поразительно, что во мне сидела такая гибкая