Соленга - Юрий Петрович Азаров

Оля меня провожает. И за домом поворачивается ко мне. Я тону в ее сиянии. Я что-то говорю, о чем-то прошу. А Оля спрашивает:

— А что дальше?

А я не знаю, что дальше. Я иду по улицам. Я приду домой. Александра Николаевна мне предложит чайку горяченького, я возьму два ведра и пойду в соседний двор за водой, и маленькая крохотная противная собачка будет гнаться за мной, я буду говорить ей: «Кыш». Руки у меня заняты, и эта такая противная собачка — меня все собаки любили всегда — дети и собаки, собаки, кроме этой черной, противной, — она все же меня схватит за икру.

И я буду долго стоять возле этих самых ведер, пока Александра Николаевна не выйдет и не скажет: «Что с вами?» А мне и говорить больно, потому что у меня нет ничего, кроме этих рваных ботинок, которые стояли в Олиной комнате, и запах кожаной прелости от них еще стоит в ее комнате, хотя комнату и проветривали, и Олина мама какую-нибудь чепуху несла, и Олин папа, длинный, седой: «А вы, молодой человек, с Григом не знакомы? Сыграй, Олечка, Грига».

— Пропадите вы пропадом со своим Григом! — говорю я и выхожу из оцепенения. Какая-то буйно-ослепительно прекрасная сила наливается в мое бренное тело, и мой голодный дух перестает чувствовать голод. Маркелыч пришел с денежным переводом и с буханкой под мышкой, и набросимся мы на нее, на эту буханочку, как сумасшедшие, и молча, кто быстрее, но честно, не обгоняя друг друга, в общем-то строго пополам, начнем молча исходить блаженством. А потом я крикну Маркелычу те самые гоголевские слова:

— Не робей, воробей, гляди орлом. — И Маркелычу страсть как нужна моя энергия, моя, черт побери, чего-то да стоящая жизнеспособность, и, выйдя на крыльцо, я поздороваюсь с милым Матвеичем, кивну Григорихе, и ватага ребятишек кинется ко мне:

— Дорасскажите ту сказочку…

— Давайте, только все приходите. Сегодня особенно интересно!

И как заведенные мои воробышки слетаются ко мне, и я им начинаю рассказывать о том, что Нелли, как узнала, что незнакомец жил в комнате без окон, что у него даже на трамвай не было денег, обняла его и крепко поцеловала. А потом сказала ему: «Прощай. Мы с тобой никогда не увидимся. Потому что я не могу дружить с тем, у кого даже окон нет в доме».

— Вот и все, — говорю я.

Молчат мои птенчики. Такого никогда не было, чтобы мои сказки так нелепо заканчивались. Толина смотрит на меня, точно я его обобрал, да вот так схватил у него все его имущество, самое ценное: две гайки, поломанный выключатель, новую резинку для рогатки и жесточку, которой он одной ногой набивал по пятьдесят раз. Коля молчит: ничего не понял, точно придавлен моей неожиданной грустью. Все молчат. И Катя молчит, которой потом ноги отрежет трамваем. А потом Катя все же скажет:

— Плохая сказка!

— Неправда, — говорю я. — Что же, вся сказка плохая?

— Нет, сначала была хорошая…

— Это все из-за этой Нелли сказка испортилась, — скажет Толина…

— Нет, это из-за черта, — скажет Коля.

— Из-за какого черта? — спрошу я, забыв уже сказку.

— А тот, что за ногу укусил…

— Нет, и сказка хорошая, и Нелли хорошая, — скажу я. — Просто она, эта Нелли, была околдована одним из тех с деревянными ногами и головой с опилками… А в следующей сказке я ее расколдую…

— Обязательно расколдуйте! — сказала Катя и захлопала в ладоши.

Я потом долго думал, откуда появилась эта потребность общения с детьми? Что заставляло меня часами рассказывать им? Почему такое наслаждение я испытывал от соприкосновения с их душами?

Может быть, потому, что они были ближе мне в чем-то, чем взрослые? Может быть, им можно было поведать этак в косвенной форме о себе?

Или захватывал меня их чистый мир, как захватывает нас чистота неба, прозрачность морской воды, бесконечная живость костров — вроде бы ничего и нет, а можно смотреть часами — и тянет, тянет тебя к этой немеркнущей живой силе, и от соприкосновения с ней ты оживаешь.

Это потом я уже стану размышлять над тем, что общение становится неодолимой потребностью, если сам отдашь ей самое святое, самое праведное, что есть в тебе. Необходимо такое общение, чтобы между тобой и детьми никаких прокладок не было, чтобы ты говорил с ними, как если бы ты с богом разговаривал, чтобы великим грехом считалось в сердце твоем, что самое заветное и самое сильное чувство ты отдал чему-то другому, что никакого касательства к детству не имело.

И не самопожертвованием это было. Это было скорее радостным открытием самого себя. Точнее, новых начал в себе.

И еще одно открытие, сделал для себя: я вдруг увидел себя жестоким и эгоистичным с детьми. Я понял, что, пока занят только своим личным успехом, никакой праведности в моей педагогике не будет. А как научиться понимать детей, как научиться их любить, я не знал.

8

Среди моих девятиклассников, в общем-то низкорослых ребят, Ваня Золотых совсем крошечный. И эту крошечность подчеркивает вся его одежда, вся манера держаться.

Сидит он обособленно, на первой парте. Рубашечка на нем салатовенькая, в цветочек синий. Пуговицы на рубашечке застегнуты доверху, и оттого, что воротник мал, задираются его уголочки к самому подбородку. И пиджак, серенький, старенький, тоже мал, и рукава рубашечки торчат из-под них, и может быть, потому Ваня прячет свои руки, красные и широкие.

И весь Ваня Золотых коренастый, плотный, в подшитых валеночках, старательный, в глаза мне глядит, и не пойму я, что в этих глазах, чего больше, преданности или понимания.

Ваня говорит тихо, медленно, будто озираясь после каждого слова, то ли он сказал. А я требую громкости, ибо громкость по сложившемуся школьному прейскуранту высоко котируется: означает уверенные знания, их прочность. Потому я и настаиваю, бестактно, работая на класс:

— Звук, громче! — А Ваня смотрит на меня своими чистыми, совсем салатовыми и тоже, как ни странно, в синюю крапинку глазами, чуть-чуть расширяет их, и его полные губы начинают двигаться еще медленнее…

— В обратную сторону, — еще пошлее и обиднее острю я, будто у Ванн в кармане регулятор, который можно крутить в какую хочешь сторону. Дети знают, что означает это «в обратную сторону», в тон мне кивают головами, улыбаются: как же смешно говорит учитель.

А Ваня топчется на месте в своих подшитых валеночках, и руки у него становятся еще краснее, и щеки покрываются алыми акварелями, и на них, на этих акварелях,